Психоанализ - Фрейд и Лакан http://www.freudlacan.org/index.php/ ru 2006-02-21T12:37:21+01:00 daily 1 2006-02-21T12:37:21+01:00 «ПРОБЛЕМА ВЕРВОЛКА В СРЕДНЕЙ ПОЛОСЕ» http://www.freudlacan.org/index.php/2006/02/21/57- 2006-02-21T12:37:21+01:00 ru Генри Фринье Тексты русскоговорящих психоаналитиков Доклад на Международном осеннем психоаналитическом форуме. Киев -2005.
По роду моей деятельности для меня важным является место психоанализа и особенности психоаналитической практики в нашем государстве и обществе, а также, его развитие и положение на постсоветском пространстве. Эти и некоторые другие вопросы я и постараюсь осветить в своем докладе. Началом или эпиграфом моего доклада по праву могут являться слова: «Волки посылают сообщения глазами, молча сидят на ветвях орехового дерева. Волки возвращают взгляд. Можно сказать, сновидение ничего не показывает, оно смотрит на Сергея Панкеева. Взгляд волков не дает ему поверить в то, что все это «лишь сон», что все это не наяву. Слишком уж отчетлива эта галлюцинация волчьего взгляда. Галлюцинация эта, пропущенная сквозь психоаналитические линзы, приведёт к тому, что несколько десятилетий спустя, Сергей Константинович Панкеев, снимая телефонную трубку, будет говорить: «Алло!? Человек-Волк слушает»». – Это цитата из книги В.А. Мазина «Ребус на экране или ночь знаний».
Назвала я свой доклад «Проблема верволка в средней полосе», как вы знаете, так называется известный рассказ Виктора Пелевина, и метафоры, используемые в этом рассказе, на мой взгляд, могут удачно иллюстрировать развитие и состояние отечественного психоаналитического поля. Отечественным психоанализом я называю психоанализ в постсоветских странах, объединенных русскоязычным контекстом, т. к. еще совсем недавно мы жили в одном государстве, имеем общую историю и сходные тенденции развития. Напомню, что в рассказе Пелевина главный герой, случайно приехав в незнакомую местность, заблудился и попал на лесную поляну, где собрались оборотни, т. е. люди, ночью, превращающиеся в волков, а днем имеющие обычную человеческую жизнь, разные профессии и положение в обществе. И герой Пелевина не только вдруг обнаружил в себе способность превращаться в волка, но и испытал огромное удовольствие быть волком. Т. е. речь в этом рассказе идет о человеке, который не подозревает, что он может быть волком. Переводя эту метафору в наш психоаналитический контекст, мы могли бы отметить, что необходимость быть человеком – волком (т.е. пациентом психоаналитика) очень часто не осознается нашими соотечественниками, и люди, которые все же попадают в психоаналитический круг не всегда могут ответить на вопрос, что они там делают, почему они пришли к этому, и что такое психоанализ для них. В этом докладе я постараюсь рассмотреть особенности отечественной психоаналитической практики. А также, в свете этого хочу исследовать вопрос, что же такое психоанализ, каково его место и перспективы в современном обществе и нашей культурной среде.

В программе нашего мероприятия, посвященного знаменитому пациенту Фрейда - Человеку–волку, как будто бы и немного места выделено Сергею Панкееву или разбору его случая. Но это посвящение напоминает нам о нашем соотечественнике, благодаря которому развивалась психоаналитическая теория, создавалась психоаналитическая техника, и история которого, является, так сказать, нашим «семейным мифом» – это бесконечный поиск избавления от страданий у разных специалистов и обреченность проходить анализ не на языке детства. То есть мы вынуждены, по большей части, проходить анализ у зарубежных аналитиков, т. к. наша психоаналитическая традиция была прервана, а многие из отечественных коллег, кто проводит анализ, зачастую сами не бывали в «шкуре» анализантов, или получили шатловый вариант анализа. Однако, эти пробелы компенсируются тем энтузиазмом, с которым они работают, но очень часто эта практика ущемляется малым объемом супервизий, слабой теоретической базой, и отсутствием профессионального обмена. Ни для кого не секрет, что очень высок, так называемый, клиентский запрос в нашем обществе. Это связанно как с большим количеством социальных потрясений и нестабильностью в обществе, так и с отсутствием широких возможностей в получении качественной помощи. На мой взгляд, в сложившейся ситуации психоаналитически ориентированные виды практики являются очень востребованными, так как они длительны по времени, и ведут к устойчивым изменениям личностных структур, а так же в нашей стране не распространена страховка на психотерапию, которая в некоторых странах с развитой страховой системой ограничивает временные возможности прохождения психоанализа. Но у нас, по моим наблюдениям, есть своя специфика, - существует очень распространенный, почти мистический страх, сохранившийся как рудимент советской эпохи, который часто не позволяет людям чувствовать безопасность, говоря о своих чувствах или тайных сторонах жизни. И отчасти поэтому, высокий запрос на теоретические психоаналитические знания сочетается с представлениями о том, что знание теории это и есть возможность помочь себе и своим близким. В результате существует следующая тенденция прихода к профессиональной идентичности - сначала обучение, а затем (в лучшем случае) личный анализ. В странах, где психоаналитическая традиция существует давно, несколько иной путь: достаточно длительный личный анализ, затем теоретическое обучение, практика, и, наконец, профессиональное признание. Таким образом, мы можем отметить, что среди наших соотечественников, клиентский запрос является тайной стороной жизни, т. е. это нельзя демонстрировать и в этом лучше не признаваться. Т. е. это своеобразная тайная жизнь «оборотней». Тут возникает ассоциация с легендой о портрете, висевшем в кабинете Когана (одного из первых отечественных психоаналитиков), который днем был повернут изображением Павлова, а вечером, когда Яков Моисеевич тайно принимал своих психоаналитических клиентов «смотрел со стены» изображением Фрейда. Конечно же - это красивая легенда и по свидетельству дочери Валентины Яковлевны Коган, не соответствует действительности, так как в сталинские времена такие «вольности» могли быть очень опасны. Тем не менее, «портрет – оборотень» существует и напоминает нам о нашей отечественной психоаналитической истории и ее тайном и полном опасностей советском периоде.


Много уже было сказано о том, что на протяжении длительного периода отечественная культура была лишена психоанализа, а вернее психоанализ был вытеснен из поля официального общественного сознания и прорывался к нашему восприятию, не называя себя, через наследие «серебряного века», через критические статьи и другие отголоски в творчестве интеллектуальной элиты. Как напоминание о нашем психоаналитическом прошлом, мелькал в советских культовых фильмах дом Панкеевых, настоящий оборотень, двойник Эрмитажа, в местности, которая для советских людей была «священным пушкинским местом», а для всего психоаналитического мира, была утерянным свидетельством истории Человека – волка. А по свидетельству историка С. З. Лущика в 70–х годах были утеряны, а, скорее всего, уничтожены картины Сергея Панкеева, хранившиеся у его родственницы в Одессе. Т. о., все мы, как герой рассказа Пелевина, носили рубаху, «покрытую разноцветными фрейдистскими символами», но не догадывались об этом. Более того, как только эти символы мы стали различать, сразу же начали появляться тексты, с характерным для «младенческого всемогущества» обесцениванием и критикой в адрес Фрейда. И это происходило уже не из противоположного лагеря, как было в советские времена, а как бы изнутри (т. е. некоторые попытки «супервизирования» Фрейда по - поводу его анализа человека – волка). Красной нитью в этих текстах проходит мысль о том, что русскоязычный человек способен увидеть гораздо больше в ассоциациях и воспоминаниях Панкеева, чем это удалось Фрейду, поскольку он включен в русскоязычную культуру, и с любым русскоговорящим аналитиком, по мнению этих авторов, анализ был бы более успешным (т.е. у меня бы получилось лучше, чем у Фрейда). Мы с вами помним, что по началу предпринял попытку анализировать Человека – волка наш соотечественник одессит Леонид Дрознес, который, почувствовав тщетность своих усилий, и повез Панкеева к Фрейду.

Безусловно, язык детства имеет важнейшее значение в психоанализе (хотя у Сергея Панкеева с раннего детства были иноязычные гувернеры - в русских богатых семьях учили иностранные языки с раннего детства), но оценка успешности или неуспешности анализа – это попытка объективации процесса, который нельзя объективизировать.

Я еще раз хотела бы призвать всех, кто занимается психоанализом и тех, кто считает себя принадлежащими к психоаналитическому полю, сойти с внешних позиций относительно психоанализа, и чаще вспоминать о том, что любой психоаналитический диалог уникален, он не может быть универсальным или «заочным» и он всегда отражает отношения двоих людей и уникальность истории каждого из них.

Ведь, как известно, основа фрейдовского подхода, т.е. открытие Фрейда и его новаторство заключается в том, что он рассматривает каждый случай, как единственный в своем роде. По мнению Лакана: «При таком подходе интересом, сутью, основой анализа, особым присущим ему измерением становится реинтеграция субъектом собственной истории вплоть до ее последних ощутимых границ…», при таком подходе «История не является прошлым - история есть прошлое настолько, насколько прошлое историзированно в настоящем – историзированно в настоящем потому, что было пережито в прошлом».

В общем - то, исследуя вопрос о том, что же такое психоанализ и рассматривая его в контексте развития, мы можем назвать сам психоанализ реконструированной историей науки или филяцией - «возвращением к истокам», так как в условиях развивающейся объективной науки психоанализ предпринял попытку возвращения человеку его субъективного опыта, возможность быть единственным в своем роде. Отчасти именно это позволяет называть психоанализ «коперниковским переворотом в науке».

Но парадокс заключается в том, что психоаналитические знания невозможно получить в полном и объективном виде, ведь и сам Фрейд не считал психоанализ законченной закрытой системой знаний, и как говорил Лакан: «Мысль Фрейда более, чем какая - либо открыта пересмотру. Ошибочно сводить ее к избитым фразам. Каждое понятие живет у него собственной жизнью. В этом как раз и состоит диалектика». Но главное, эта система знаний, прежде всего, все же находится в жестком контексте истории самого Фрейда, его аналитических диалогов. Т. е система представляющая имонацию желаний человека Зигмунда Фрейда.

Зачастую, желая обучится анализу, наши соотечественники предпринимают попытку получить четкую универсальную систему знаний, которая станет волшебным орудием в практике, пытаясь неосознанно заменить обучением психоанализу острую необходимость в терапии, и из–за этого сопротивляясь полноценному «клиетскому» опыту, стараясь получить знания в виде «теоретического питания», что неизменно приводит к разочарованию и обесцениванию такой «суррогатной груди». Ведь важно помнить, что главное в психоанализе, а вернее сам психоанализ это ВАШ субъективный опыт. И как говорил Лакан в своем семинаре по технике психоанализа: «Мне остается поставить вас перед фактом, что в настоящее время среди думающих аналитиков (что уже сужает их круг), возможно, не найдется и двух, одинаково представляющих себе действие, цели и смысл психоанализа». Поскольку в нашей стране только начинается процесс становления профессионального сообщества, оно не имеет пока достаточного влияния, и люди, относящие себя к психоаналитическому кругу, опираясь на разнородные высказывания, и не получая собственного аналитического опыта или не вникая в психоаналитический контекст, остаются очень далеки от сущности предмета. Однако подобно одному из героев уже упомянутого мной рассказа, эти люди заявляют в прессе, что «владеют этим древним умением», воспроизводя многократно искаженные, вырванные из психоаналитического контекста цитаты.

Стоит отметить, что популярность психоанализа сейчас в постсоветских странах невероятно высока. Периодические издания и современные художественные произведения часто касаются этой темы, иногда искажая до неузнаваемости некоторые аспекты психоаналитической теории, практики и истории, однако, это похоже на то, как в каждой капле воды присутствует химический состав всего океана, но, видя только каплю, невозможно представить себе океан.

И действительно, феномен психоанализа заключается в том, что, будучи очень узкой областью, т. е. областью в которой работает или находится в процессе совсем небольшое количество человек (например, по данным статистической оценки приведенной в книге Харольда Стерна «Кушетка. Ее значение и использование в психотерапии»: в США всего 2000 членов Американской Психоаналитической Ассоциации, около 500 членов Нацианальной Ассоциации по аккредитации в психоанализе, тогда, как членов Американской Психологической Ассоциации, занимающихся клинической работой около 10000, а членов Американской Психиатрической Ассоциации около 35000) (4), он является необыкновенно популярным, и никто не оспаривает то, что психоанализ - это «коперниковский переворот в науке».

Почему же З. Фрейд назвал психоанализ «коперниковским переворотом»? Как известно, Копернику удалось научно доказать и изложить в вышедшей при его жизни книге теорию о том, что земля и другие планеты вращаются вокруг солнца, в противовес господствующей в то время геоцентрической теории. Однако, Коперник не был первым, кто открыл гелиоцентрическую модель вселенной - например в III веке до н. э. греческий ученый Аристарх Самосский считал, что земля обращается вокруг солнца. Эти гениальные мысли Аристарха, через много веков, были подтверждены открытием Коперника, но не были поняты современниками. И много веков господствовало утверждение Аристотеля, что земля неподвижный центр вселенной. Подобно этому, психоанализ утвердил уже существующие тысячелетиями представления о бессознательном человека и некоторые другие представления о человеческой психике, а самое главное - вернул человеку право на субъективность.

Есть еще один аспект, который придает психоанализу значимость «коперниковского переворота», как мы уже отметили, Коперник вернулся к идеям, высказанным Аристархом Самсским, создавая психоанализ, Фрейд отчасти вернулся к тому времени, когда жил Аристарх, а вернее Аристотель и другие великие умы, и когда в науке произошел всплеск, своеобразный переворот (тогда наукой называлась философия, под которой понималась вся система научных знаний). Это было время, когда Человек ощутил возможность проникать в суть явлений. И в это же время философы открыли, что мир вокруг отличается от мира внутри нас, т. е., внутренний мир искажает внешнюю реальность, и наука выбрала свой путь развития - она перешла от первичного эмпирического способа познания к теоретическому. Таким образом, Наука занимается изучением объективной реальности или объективным познанием мира. Психоанализ пошел другим путем. Он фактически вернулся к истокам развития познания, возводя субъективный опыт в ранг истины (по выражению Фрейда) – это изменило не только представления о человеке, но и ход развития всей современной культуры. Для современного человека это порой единственный «глоток свежего воздуха» индивидуальности, в жесткой системе универсализации связанной с современным обществом потребления, технической революцией и процессами глобализации в мире. Порою, кажется, что психоанализ одна из немногих оставшихся нам традиций, где человек идет навстречу себе и свой сущности. Именно поэтому психоанализ нельзя изучить теоретически, а лишь путем собственного опыта, и это отличает его от науки в строгом понимании этого слова.

Пожалуй, говоря о психоанализе в русле развития современной науки, мне бы хотелось перефразировать знаменитый лозунг Лакана – «назад к Фрейду», и применить его в попытке определить психоанализ – назад в будущее.

Как было упомянуто выше, психоанализ призван реконструировать историю субъекта, заниматься прошлым «историзируя его в настоящем», а тем самым фактически творить будущее. Назад в будущее? Этот вектор отсылает нас к вопросу о месте психоанализа в ряде наук о человеке, а отсюда вытекает вопрос: является ли психоанализ наукой? Начало этой полемики Психоанализ наука или…., было положено самим Зигмундом Фрейдом, который утверждал, что психоанализ не наука, а открытая, развивающаяся система знаний. И он же утверждал, что это «коперниковский переворот в науке». На первый взгляд это противоречие, но, думаю, у З. Фрейда были на это особые основания, именно эти два утверждения обозначают место психоанализа относительно науки, и дают психоанализу перспективу. З. Фрейд был очень смелым и честным человеком и готов был жертвовать своим местом в научном сообществе и своим благополучием ради «истины». Но истины не в научном смысле, т. е. истины объективной, а ради истины принадлежащей субъекту, т. е. субъективного права отдельного человека выйти из системы научных представлений о себе, и обратиться к своему чувственному опыту, т.е. к эмпирическому познанию себя и мира.

Чтобы сравнивать психоанализ с наукой, обратимся к определению науки. Из толкового словаря русского языка: НАУКА - сфера человеческой деятельности, функция которой - выработка и теоретическая систематизация объективных знаний о действительности; одна из форм общественного сознания; включает как деятельность по получению нового знания, так и ее результат - сумму знаний, лежащих в основе научной картины мира. Наука изучает свойства и связи предмета науки, имеет свой понятийный аппарат, свой язык. Научное познание строго, доказано, системно, логично, объективно.

Что можно сказать о психоанализе, сравнивая его с наукой?

Психоанализ исследует не действительность (т.е. внешнюю реальность), а внутреннюю реальность человека, т.е. систематизирует не объективные, а субъективные знания о человеке. Конечно же, психоанализ имеет свой понятийный аппарат и свой язык, но это язык субъекта исследования, и более того, внедрение в психоаналитический процесс научного языка делает невозможным процесс психоанализа. Основное и принципиальное отличие психоанализа от науки его субъективность.

Возможно, психоанализ имеет функциональное сходство с наукой? Обратимся к функциям науки в обществе:
- Познавательная функция (познание мира и продуцирование знаний);
- Мировоззренческая функция (система взглядов на мир, на природу и общество, общее понимание окружающей действительности, обобщенное представление о мире в целом, в отличии от познания отдельных, частных сторон действительности);
- Предсказательная.


Несомненно, психоанализ, как метод исследования выполняет познавательную функцию.

Психоанализ, как «открытая развивающаяся система знаний о человеке», выполняет мировоззренческую функцию.


Предсказательная функция? Скорее ретроспективна…


Итак, если в понятийной части психоанализ кардинально отличается от науки в силу своей субъективности, то в функциональной части он совпадает с наукой.

Но революционность и в каком то смысле «антинаучность» психоанализа заключается в том, что он развенчал «логоцентрические» представления о человеческой природе и это стало серьезным ударом не только по нарциссическому представлению человека о себе, но и по всемогуществу Науки, в основе которой лежит объективность и логичность. Отчасти поэтому у психоанализа с момента его рождения и до сих пор существовали трудности в принятии и признании его академической наукой.


И если в академической науке существует приоритет знания (конечного продукта процесса познания), то в психоанализе является приоритетным сам процесс познания. Культ познания и определяет некую заданную бесконечность, вектор которой одновременно направлен как в ретроспективу, так и в перспективу и именно поэтому базируется на актуальном моменте («здесь» и «сейчас»), как на локусе пересечения прошлого и будущего. И именно в связи с этим для психоанализа не является актуальной предсказательная функция, которая присуща строгой науке.

Веруем в то, что не доказано (вернее доверяем, не подвергая сомнению) ценим субъективный опыт переживания, да еще и устная традиция – единственная возможность познания (сродни миссионерству). Возможно, все это роднит психоанализ с религией. И иногда психоаналитические сообщества напоминают секты, узкий круг избранных, прошедших некую инициацию людей. Особенно усиливается устойчивость и закрытость такого рода групп под воздействием внешних препятствий и недостаточной «проанализированности» членов, что порой приводит к тому, что в этой борьбе вместе с водой выплескивают младенца, т. е. борьба за выживание становится единственной целью, и куда-то уходит психоаналитическая нейтральность, возможность анализировать происходящее и исследовать процессы, вместо того, чтобы отыгрывать собственные чувства и травмы. Противоположная ситуация, когда кому-то из ориентированных на психоанализ коллег кажется, что они вполне в состоянии обойтись без профессионального сообщества, что их творческих возможностей достаточно для того, чтобы организовать свою практику, они становятся своеобразными отшельниками, и такая ситуация сравнима с диалогом отошедшего от традиции оборотня и его стаи, из упоминаемого мной рассказа Виктора Пелевина, который предложил «...создать круглую и блестящую модель происходящего».


«Николай улегся на брюхо и принял расслабленную позу.


- ...итак, вы стоите, а я лежу в центре. Что это значит? Это значит, что некоторые аспекты плывущей мимо меня реальности могут быть проинтерпретированы таким образом, что я, довольно грубо вытащенный из дома, якобы приведен и якобы посажен в центр якобы круга якобы волков. Возможно, это мне снится, возможно - я сам чей-то сон, но, безусловно одно: что-то происходит. Итак, мы срезали верхний пласт, и пузырь начал надуваться. Займемся более нежными фракциями происходящего - и вы увидите, какие восхитительные краски проходят по его утончающимся стенкам. Вы, как это видно по вашим мордам, принесли с собой обычный набор унылых упреков.

Мне не надо выслушивать вас, чтобы понять, что вы способны мне сказать. Мол, я не волк, а свинья - жру на помойке, живу с дворняжкой и так далее. Это, по-вашему, низко. А та полоумная суета, которой вы сами заняты, по-вашему - высока. Но вот сейчас на стенках моего пузыря отражаются совершенно одинаковые серые тела - любого из вас и мое, - а еще в них отражается небо - и, честное слово, при взгляде оттуда очень похожи будут и волк, и дворняжка, и все то, чем они заняты. Вы бежите куда-то ночью, а я лежу среди старых газет на своей помойке - как, в сущности, ничтожна разница! Причем если за точку отсчета принять вашу подвижность - обратите на это внимание! - выйдет, что на самом деле бегу я, а вы топчетесь на месте.
Он облизнулся и продолжил:
- Вот пузырь наполовину готов. Далее выплывает ваша главная претензия ко мне - то, что я нарушаю ваши законы. Обратите внимание - ваши, а не мои. Если уж я и связан законами, то собственного сочинения, и считаю, что это мое право - выбирать, чему и как подчиняться. А вы не в силах разрешить себе то же самое. Но чтобы не выглядеть в собственных глазах идиотами, вы сами себя уверяете, что существование таких, как я, может как-то вам навредить».
Я думаю, что каждый из вас увидел в этой метафоре некоторые коллизии истории психоанализа. В свете сказанного, я хотела бы подчеркнуть, что психоанализ, все – же, - это традиция постоянного диалога, и невозможно остановиться в исследовании своего бессознательного, решив, что не осталось белых пятен, и дальше можно иметь дело только с собственными клиентами, став этаким гуру, забывая о важности собственного анализа, супервизий и профессионального обмена, такая позиция зачастую ведет к профессиональному выгоранию, девальвации сути психоанализа и в конечном счете, отхода от основной функции психоанализа – исследования. Хотелось бы напомнить, что психоаналитические правила, если так можно выразиться, «писаны кровью». Отсутствие личного анализа и супервизий лишает специалиста одного из основных аспектов для работы – исследования переноса, а следовательно, и делает невозможным анализ контрпереноса. И как говорил Лакан, в уже упомянутом мною семинаре по технике: «Понятие «Оно», (id) нельзя сводить к чистым объективным данным, к влечениям субъекта. Анализ никогда не заканчивается определением доли агрессивности или эротизма субъекта. Точка к которой продвигается анализ, предельная точка диалектики экзистенциального распознавания – «Ты есть это». Идеал этого в действительности никогда не достигается». Одним словом, очевидно, что психоанализ невозможен без преемственности, профессионального сообщества и профессионального обмена.
Мне бы хотелось пожелать нашему молодому развивающемуся сообществу, чтобы вера в психоанализ не перерастала в религию, т.е. слепое подчинение системе, и в то же время, чтобы продолжалась традиция, традиция диалога, обмена, исследования, которая собственно и делает психоанализ возможным.
Конечно же, в контексте выше сказанного, напрашивается сравнение психоанализа с искусством в силу его субъективности, интереса к эмоциональной сфере человека и креативности процесса. Правда, если Фрейд сравнивал искусство психоаналитика с искусством скульптора «отсекающего все лишнее от бесформенной глыбы мрамора» или искусством гроссмейстера «знающего наперед все ходы, в то время, как его противник их не видит», то Лакан, в свою очередь сравнивал искусство психоаналитика с «искусством хорошего мясника», который знает какие он «встретит сочленения и сопротивления».
Полемика о том, что же такое психоанализ существует буквально с первых шагов его становления, и определение его междисциплинарного положения, не делает этот вопрос раз и навсегда решенным, и каждый неофит решает этот вопрос индивидуально.
Научная система, мировоззрение, психотерапевтическая техника, метод исследования, религия или искусство? Каждый из вас сможет ответить на этот вопрос индивидуально в силу своей субъективности и личной истории. В этом есть определенное преимущество и ограничение. Ограничение связанно с тем, что на нашей территории, где нет пока еще развитого сообщества и сложившейся системы профессионального признания, большой недостаток квалифицированных специалистов, а система подготовки психоаналитиков только формируется. А также недостаточно качественных переводов классических психоаналитических текстов и даже, сложившейся терминологии. Иногда ситуация с переводами терминов, бывает курьезной и напоминает эпизод из не раз уже цитируемого мной сегодня рассказа Пелевина, когда герой отступник решил дать новое название, так называемому, человеку – волку:
- "Вы, вероятно, не раз натыкались на слово "вервольф", обозначающее человека, который умеет превращаться в волка. Так вот, за этим словом стоит реальное природное явление. Можно сказать, что это одна из древних традиций, чудом уцелевшая до нашего времени….- "Кстати сказать, обидно, что для определения этого исконно русского понятия до сих пор используется иностранное слово. Я бы предложил слово "верволк" - русский корень указывает на происхождение феномена, а романоязычная приставка помещает его в общеевропейский культурный контекст". Подобного рода переводов и трансформаций психоаналитических терминов, а как следствие, смысловой путаницы достаточно много в русских и украинских переводах, достаточно часто мы сталкивались с такого рода искажениями, работая с переводами и редактируя психоаналитические тексты на других языках. Очень часто переводчик становиться в буквальном смысле интерпретатором и смысл изменяется до неузнаваемости. Поэтому, постигая психоаналитическую теорию, тоже необходимо быть достаточно активным в поисках «истины», и как говорил Лакан: «Наша задача – заново ввести регистр смысла, регистр, который и сам нужно поместить на подобающий ему уровень»
Все перечисленные трудности, и могут и должны быть предметом для работы тех, кто сегодня ступил на психоаналитический путь, и именно консолидация наших усилий, позволит нам сделать наши ограничения нашими преимуществами. Ведь основные преимущества выбранного нами пути это то, что путь этот очень интересен и бесконечен. А если у кого – то из присутствующих в этом зале, имеются сомнения, здесь ли его место, его ли это дорога? Я бы ответила: если Вы уже здесь, вы соприкоснулись с тем, что изменит Вас и Вашу жизнь, и стоит набраться мужества, чтобы идти по этой дороге дальше.
Возможно, с Вами будет происходить нечто похожее на то, что произошло с главным героем в конце нашего рассказа:
«Поднявшись на лапы, он пошел по кругу - так же, как в Конькове,
только теперь напротив не было противника. Единственным, что там иногда появлялось, была его тень - человеческая тень, как и у всех остальных в стае.
- Я хочу признаться в одной вещи, - тихо провыл он. - Я обманул вас.
Стая молчала.
- Я не слышал никакого зова. Я даже не знаю, что это такое. Я оказался здесь совершенно случайно.

Он закрыл глаза и стал ждать ответа. Еще секунду стояла тишина, а потом до него долетел взрыв хриплого лающего хохота и воя. Саша открыл глаза.
- Что такое? - спросил он с недоумением.
Новая вспышка хохота. Наконец вокруг успокоились и заговорил вожак.

- Послушай, - сказал он, - вспомни-ка, как ты здесь оказался.
- Заблудился в лесу, - ответил Саша.
- Я не про это. Вспомни, почему ты приехал в Коньково.
- Просто так. Я люблю за город ездить.
- Но почему - именно сюда?
- Почему? Сейчас... А, я увидел одну фотографию, которая мне понравилась - красивый вид. А в подписи было сказано, что это подмосковная деревня Коньково. Только здесь все оказалось по-другому...
- А где ты увидел эту фотографию? - спросил вожак.
- В Детской энциклопедии.
На этот раз смеялись долго.
- Ну, - продолжал вожак, - а зачем ты туда полез?
- Я... - Саша вспомнил, и это было как вспышка света в черепе, - я искал фотографию волка! Ну да, я проснулся, и мне почему-то захотелось увидеть фотографию волка! Я искал ее по всем книгам. Что-то я думал... А потом забыл... Так это и был?..
- Именно, - ответил вожак.

Саша посмотрел на Лену, которая спрятала морду в лапы и тряслась от смеха.
- Так почему же вы мне сразу не сказали?
- А зачем? - отвечал вожак, сохраняя спокойный вид среди всеобщего веселья. - Услышать зов - это не главное. Это не сделает тебя оборотнем. Знаешь, когда ты стал им по-настоящему?
- Когда? - спросил Саша.
- Когда ты согласился драться с Николаем, считая, что не имеешь никакой надежды на победу. Именно тогда и изменилась твоя тень.
- Да. - Да. - Это так, - подтвердили несколько голосов в наступившей тишине».


Светлана Уварова,
директор Международного Института
Глубинной Психологии,
президент Украинской Ассоциации Психоанализа,
главный редактор журнала „Псіхоанализ”.
]]> «ЛАКАНОВКИЕ ЧТЕНИЯ» http://www.freudlacan.org/index.php/2006/02/21/56- 2006-02-21T12:34:09+01:00 ru Генри Фринье События, лекции, встречи и т.д. Украинская Ассоциация Психоанализа ПРИГЛАШАЮТ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ
в проекте:

«ЛАКАНОВКИЕ ЧТЕНИЯ»<br />

На чтениях будет обсуждаться работа – «Ж.Лакан: Семинары, книга 1. Раздел «Момент сопротивления».


Желающие принять участие в этом проекте должны предварительно ознакомиться с этой работой. Лакановские чтения предпологают как собственно прочтение текстов Ж.Лакана, так и обсуждение его работ в клиническом контексте.

Чтения состоятся по адресу:
ул. Лютеранская 11 «А», оф.2, в 16-00.


Дополнительная инфомация и запись по тел.:

(044) 279-62-26, 279-62-39
uap@pa.org.ua
www.pa.org.ua]]> Бессознательное http://www.freudlacan.org/index.php/2006/01/27/55- 2006-01-27T11:09:02+01:00 ru Генри Фринье Понятия (англ. unconscious, нем. [das] Unbewußte). Психическая инстанция, место вытесненных репрезентаций, противопоставляемая предсознательному-сознательному в первой топографии З. Фрейда. Теория бессознательного является основополагающей гипотезой психоанализа; согласно Ж. Лакану бессознательное «структурировано, как речь». ЭНЦИКЛ. Согласно первой топографии психического аппарата, З. Фрейд называет бессознательным инстанцию, состоящую из вытесненных элементов, которым было отказано в доступе к инстанции предсознательного-сознательного. Эти элементы являются представителями, образованными под влиянием влечения, которые подчиняются механизмам первичного процесса.

Во второй топографии термин бессознательное характеризует инстанцию Оно и применяется частично к инстанциям Я и Сверх-Я.
С точки зрения современного психоанализа бессознательное является местом знания, состоящего из буквенного материала, самого по себе лишенного значения, отвечающего за организацию удовольствия и регулирующего сновидение, восприятие, а также значительную часть органической экономики. Это знание имеет причиной тот факт, что сексуальное отношение не может быть понято как естественное отношение, поскольку мужчина и женщина существуют только через речь.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ В ПЕРВОЙ ТОПОГРАФИИ. Проблема бессознательного «в меньшей мере психологическая проблема, чем проблема самой психологии», говорит З. Фрейд в Толковании сновидений (1900), ведь опыт показывает, что «самые сложные и самые совершенные мыслительные процессы могут протекать не возбуждая сознание. С этой точки зрения именно сознательные психические явления составляют наименьшую часть психической жизни, не будучи, вместе с тем, независимыми от бессознательного». Термин бессознательное применялся еще до Фрейда для обозначения всего несознательного. Фрейд же отходит от предшествующей психологии, обращаясь к метапсихологическому представлению, то есть описанию психических процессов в динамическом, топическом и экономическом отношении. Именно топическая точка зрения позволяет определить бессознательное. Психическая топография не имеет ничего общего с анатомией, она ссылается на места в психическом аппарате. Последний является «как бы инструментом», состоящим из независимых систем, или инстанций. Психический аппарат построен по модели рефлекторного аппарата, одно из окончаний которого воспринимает внутренние или внешние стимулы, находя их разрешение на другом, моторном, окончании. Именно между этими двумя полюсами функция памяти аппарата и реализуется в форме мнемических следов, оставленных восприятием. Сохраняется не только содержание восприятий, но и их ассоциации, например по совпадению во времени, сходству и т. д. Одно и то же возбуждение фиксируется отныне разными способами во многих слоях памяти. Поскольку функции памяти и восприятия связаны отношением исключения, следует признать, что наши воспоминания изначально бессознательны.

Изучение истерических симптомов, равно как и формирования сновидений требует предположить две психические инстанции, одна из которых подчиняет деятельность другой своей критике и, в случае чего, преграждает ей доступ к сознанию. Система, отвечающая за критику, будучи экраном между критикуемой инстанцией и сознанием, оказывается на моторном окончании и называется предсознательным, в то время как термин бессознательное будет относиться к системе, которая расположена больше сзади и способна достичь сознания лишь проходя через предсознательное. Таким образом, психический акт проходит через две фазы; сначала через бессознательное, а если он отодвинут цензурой, то он вытесняется и должен оставаться бессознательным.

Замечательно, что только репрезентации можно называть «бессознательными». Влечение, которое никогда не бывает предметом сознания, может быть только «представленным» как в бессознательной, так и предсознательной системах через репрезентацию, то есть через вложение, основанное на следах памяти. Сами аффекты смещаются, присоединяются к другим репрезентациям, но не вытесняются.

Репрезентация бессознательной системы не инертна, она заряжена энергией. О ней можно сказать, что она «разряжается» через предсознательную систему. Из этого следует, что переход какой-либо репрезентации из одной системы в другую сопровождается изменением состояния энергии импульсного вложения: свободно-подвижной, то есть стремящейся к разрядке по самому быстрому пути в предсознательное, связанной, контролируемой в своем разряжающем движении в предсознательное. Это различие в состоянии энергии соответствует различию между первичными и вторичными процессами. Следует также признать существование контрвложения, с чьей помощью предсознательное защищает себя от прорыва бессознательных репрезентаций и организует первоначальное вытеснение, вытеснение, в ходе которого психический представитель влечения поначалу получает отказ заняться им со стороны предсознательного и с которым влечение остается неизменно связанным. Первоначальное влечение является, таким образом, притягательной силой предсознательных репрезентаций.

Лишь благодаря изучению порождений бессознательной системы мы можем попасть в ее владения. В действительности, не бывает вытеснения без возврата вытесненного: без симптомов, являющихся образованиями бессознательного. Ядро бессознательного составляют представители влечения, которые стремятся к освобождению своего заряда, то есть «желания». Бессознательные желания независимы и существуют бок о бок без всякой синтаксической связи: мысли в сновидении не могут обеспечить логическую связь. В то же время сновидение «превосходно соединяет противоположности и представляет их в одном объекте. Поэтому трудно понять, выражает ли элемент сновидения [...] положительное или отрицательное содержание в мысли сновидения».

Беря свое начало в детском возрасте, бессознательные желания постоянно активны, и если можно так выразиться, бессмертны. Бессознательные процессы вневременные, они «ни изменяются, ни упорядочиваются во времени». Они «первичны», то есть подчиняются принципу удовольствия; с этого момента бессознательные репрезентации подчиняются законам смещения и сгущения, особенно ощутимым в работе сновидения: сгущение позволяет накапливать в одном репрезентативном элементе вереницу мыслей, причем этот процесс затрагивает также слова, трактуемые часто по омофонии и ассонансу как вещи; смещение же указывает на направленность мыслей сновидения на элемент, кажущийся наименее значительным.

Вопрос автоматизма повторений, управляющего психическим аппаратом за пределами принципа удовольствия, а также трудности, возникающие вокруг понятия Ich (Я и/или субъект), частью сознательного, частью бессознательного, побудили Фрейда отказаться от этой первой топографии. Термин бессознательный начинает указывать на возможный признак новых инстанций Оно, Я и Сверх-Я. Бессознательное было пересмотрено Ж. Лаканом в качестве основополагающего понятия психоанализа, которое постфрейдовский психоанализ пытался стереть.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ – ДИСКУРС ДРУГОГО. С точки зрения Лакана, косность постфрейдовского психоанализа обусловлена забвением того, что психоаналитический опыт – это опыт, в котором субъект сталкивается с правдой своей судьбы, связанной с вездесущностью дискурсов, через которые происходит его становление и локализация. Поскольку не бывает правды и значения вне пределов поля слова и языка, следует признать существование, вне межчеловеческих отношений, гетерономии символического порядка. Если всякое слово имеет свой адрес, то открытие Фрейда дополняется отличием между себе подобным, другим, с которым субъект идентифицирует себя в диалоге, и Другим, местом, где перед ним встает вопрос его существования, касающийся его пола и его случайности в бытии, вопрос, связанный с символами размножения и смерти. Этот вопрос с очевидностью указывает на детерминацию символического закона, который лежит в основании брака и родства, закона, которому Фрейд отвел место центрального мотива в бессознательном под названием Эдипова комплекса. Этот закон тождественен порядку языка, ведь именно посредством наименований отношений родства и запретов и завязывается нить потомства. Следовательно, субъект занимает место Другого, будучи в зависимости от того, что организуется как дискурс, и попадая в символическую цепочку, где им играют как пешкой: бессознательное – это дискурс Другого.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ СТРУКТУРИРОВАНО, КАК РЕЧЬ. Дискурс Другого – это цепочка дискретных элементов, которые существуют в настолько радикальной по отношению к субъекту отличности, как «отличность иероглифов, остающихся нерасшифрованными в безлюдье пустыни» (Сочинения, 1966). Эта цепочка постоянно стремиться интерферировать в разрывы, образовавшиеся в реальном дискурсе, и составляет симптом. Настойчивость цепочки, этой фрейдовской фигуры повторения, демонстрирует, что природа символической памяти подобна природе мыслительной машины; но то, что выражает здесь настойчивость, требует своего признания. У самого основания речи существует измерение, указывающее на что-то «по ту сторону принципа удовольствия». Опираясь на идеи лингвистики, выдвинутые Ф. де Соссюром и Р. Якобсоном, Лакан показывает, что в законах, управляющих бессознательным, можно обнаружить существенные моменты, которые открываются на уровне цепочки реального дискурса: бессознательное структурировано, как речь, что не означает, что оно структурировано, как язык. Известно, что существенные нововведения структурной лингвистики связаны с различием между означающим и означаемым, при том, что означающее образует систему языкового материала с синхронической структурой, где каждый элемент выполняет свою функцию (Лакан говорит «свое предназначение»), в той мере, в какой он отличается от других. Между тем, психоанализ позволяет выдвинуть идею о первостепенном положении означающего относительно означаемого, при том, что оба порядка разделены чертой, непроницаемой для значения: следует отказаться от иллюзии, что означающее представляет означаемое; так, означающие «мужчина» и «женщина» не отсылают к понятиям мужчины и женщины, но к различию тех мест, которые отведены одному и другому символическим, то есть фаллическим, законом: вот почему «мотивы бессознательного ограничиваются сексуальным желанием». Но структура речи не сводится только к структуре синтаксической горизонтальности и синтагматического сочленения: вертикальная толщина тропического измерения – с его главными фигурами метафоры, когда слово употребляется вместо другого, и метонимии, выражающейся в связи между словами, – позволяет путем перестановки и элизии создавать новые значения. Таким образом, метафора и метонимия уподобляются смещению и сгущению: симптом есть метафорой, а желание – метонимией.

СУБЪЕКТ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО. Порождения бессознательного свидетельствуют, что на его уровне протекают «мысли». Следует различать субъект высказывания – грамматическое подлежащее, связанное с внешним аспектом, – который рассуждает логически, но не мыслит, и субъект выражения. Если порождения бессознательного характеризуются как способом преодоления препятствий, так и способом своего обнаружения, следует допустить, что бессознательное имеет прерывную структуру, структуру трещины, закрывающейся сразу же после того, как она появляется, структуру временного пульсирования, в которой субъект выражения едва замечает себя в течение какого-то мгновения: того мгновения, когда он упускает вечно исчезающий предмет желания. Между тем, субъект бессознательного, в сущности, не имеет голоса. Дифференциальная структура означающего предполагает, что субъект представляется означающим, господствующим над другим означающим, что имеет своим следствием исчезновение субъекта. Таким образом, субъект приходит в оцепенение, он становится всего лишь означающим, в то самое время, когда его призывают заговорить. Он может лишь дать понять что-то в момент возвращения вытесненного: так объясняется то, что сновидение – это ребус, то есть пиктографическое выражение без установленного алфавита, выражение, состоящее их двусмысленных, неустойчивых элементов, за исключением сексуальной символики; мысли сновидения, не будучи произвольными, не могут привести к определенному смыслу, потому что ускользает их центральный момент – их причина: то, что Лакан называет реальным.

БУКВА. Функциональной единицей в организации бессознательного выступает не фонема, – у бессознательного нет голоса – а буква, которая благодаря своей локализуемой и дифференциальной природе предлагает себя в качестве чистого символа. Другими словами, она знаменует убийство объекта символом. Между тем, ее материальность побуждает субъект расценивать ее как знак утраченного объекта, и даже как сам объект. Таким образом, слова рассматриваются как вещи, то есть как то, что представляет ценность своим плетением и своими буквенными связями, как это имеет место с поэзией. Они готовы члениться и подчиняться цезуре в соответствии с игрой в «яязык», в которой субъекту бессознательного удается дать понять о себе, а симптому – написаться. Таким образом, элементы бессознательной цепочки, – буква или означающая последовательность – будучи сами лишенными значения и цезуры, приобретают ценность оттого, что могут вторгаться в артикулируемую речь в качестве знаков запрещенного желания, используя по преимуществу окольный путь в виде буквы.

ТОПОЛОГИЯ. Следует отделаться от представления о бессознательном как о каком-то внутреннем пространстве, противопоставляемом внешнему. Бессознательное характеризуется пограничной топологической структурой: зияние бессознательного при его раскрытии и закрытии имеет структуру, изоморфную по отношению к структуре влечений, избирательно опирающихся на те зоны тела, которые содержат границу. Эту топологию можно отнести к топологии ленты Мёбиуса: возникновение в реальном дискурсе образований бессознательного не нуждается ни в каком пересечении границы, но постоянно выступает как бы обратной и лицевой сторонами ленты Мёбиуса: разрыв, произведенный толкованием, ведет к появлению бессознательного как обратной стороны ленты.
]]> Невроз и психоз (1923) http://www.freudlacan.org/index.php/2006/01/20/54-1923 2006-01-20T15:48:47+01:00 ru Генри Фринье Тексты Фрейда В своей недавно опубликованной статье «Я и Оно» я предложил организацию психического аппарата, исходя из которой последовательность отношений может быть представлена простым и ясным способом. Что касается других вопросов, например происхождения и роли Сверх-Я, то в их отношении остается еще немало сомнений и неопределенности. Тем не менее, мы вправе требовать, чтобы подобная классификация была в такой же степени применимой и полезной в отношении других моментов, хотя бы для того, чтобы в новом свете увидеть то, что уже известно, чтобы по-другому перегруппировать его и описать в более убедительной манере. Такая практика позволит, к тому же, с пользой отвлечься от серой теории и вновь обратиться к вечнозеленому древу опыта. В упомянутой работе описаны многочисленные проявления зависимости Я, его промежуточное положение между внешним миром и Оно, его усилия быть в услужении одновременно всех господ. Когда я знакомился с другим течением мысли, трактующим вопросы зарождения и предупреждения психозов, мне представилась простая формула, касающаяся, возможно, самого главного родового отличия, которое существует между неврозом и психозом: «Невроз является завершением конфликта между Я и Оно, а психоз является аналогичным исходом для подобной пертурбации в отношениях между Я и внешним миром.»

То, что к настолько легким решениям задачи надо относиться с недоверием, безусловно, правильное предостережение. Все, чего мы можем ожидать от этой формулы, это то, чтобы она подтвердилась в главных чертах. Но это было бы уже кое-чем. Впрочем, мы сейчас приведем целый ряд замечаний и открытий, которые, как кажется, подтверждают нашу формулировку. Из результатов всех наших анализов следует, что неврозы переноса возникают из-за того, что Я не желает воспринимать влечение, господствующее в Оно, и не желает пропускать его двигательный разряд или оспаривать преследуемую им цель. Я защищается от него при помощи механизма вытеснения; вытесненное восстает против такой судьбы, оно выбирает пути, над которыми Я не имеет никакой власти, принимая вид субститута, который навязывается Я путем компромисса: симптома. Я видит, что его единство находится под угрозой и нарушено этим незаконно вторгшимся, и продолжает бороться против симптома так же, как оно защищалось от первичного влечения, и все это вместе взятое и составляет картину невроза. Не вызывает возражений то, что Я, предпринимая вытеснение, следует, по сути, приказаниям своего Сверх-Я, происходящим, в свою очередь, от тех же влияний внешнего мира, которые нашли в Сверх-Я свое представительство. Очевидно, что Я перешло на сторону этих сил, что их требования берут в нем верх над импульсными требованиями Оно, и что Я является той силой, которая осуществляет вытеснение в отношении этого участия Оно и стремится консолидировать его, прибегая к контрсопротивлению. Будучи на службе у Сверх-Я и реальности, Я вступило в конфликт с Оно, и именно это характеризует все неврозы переноса.

Впрочем, нам так же легко, опираясь на все наши наблюдения механизмов психоза, привести примеры, демонстрирующие нарушение отношения между Я и внешним миром. При amentia Мейнерта, острой галюцинационной спутанности, являющейся, возможно, самой разительной крайней формой психоза, внешний мир либо вообще не воспринимается, либо его восприятие абсолютно неадекватное. Ведь в норме существуют два пути, через которые внешний мир подчиняет себе Я: во-первых, через реальные восприятия, которые непрерывно возобновляются, во-вторых, через сокровищницу воспоминаний о предыдущих восприятиях, которые в качестве мира внутреннего принадлежат Я и являются его составляющими. При amentia не только имеет место отказ от принятия новых восприятий, но и внутренний мир, представлявший до этого момента мир внешний, чьим отображением он был, лишается своего значения (своей роли); Я суверенным образом создает себе новый внешний и внутренний мир, и два факта не вызывают никаких сомнений: что этот новый мир строится исходя из движений желания Оно, и что поражение, нанесенное желанию реальностью, болезненное и невыносимое, является причиной этого разрыва с внешним миром. Интимное родство этого психоза с нормальным сновидением неоспоримо. Ведь условием сновидения выступает сон, который характеризуется полным прекращением восприятия внешнего мира.

В отношении других форм психоза – шизофрений – известно, что они имеют тенденцию заканчиваться полным аффективным отупением, то есть потерей всякого участия во внешнем мире. Что касается генезиса бредовых конструкций, то некоторые анализы продемонстрировали нам, что бред является как бы заплатой, помещенной туда, где изначально был разрыв в отношении Я с внешним миром. То, что условие конфликта с внешним миром не предстает перед нами со всей очевидностью, связано с тем фактом, что клиническая картина психоза, проявления патогенного процесса часто прячутся под проявлениями попытки выздоровления или восстановления.

Общей этиологией для резкого проявления психоневроза или невроза по-прежнему остается фрустрация, неисполнение одного из детских желаний, которые так и не были подавлены и которые так глубоко укоренились в нашей филогенетической организации. Эта фрустрация, в конечном счете, всегда внешнего происхождения. В некоторых случаях она может исходить из этого компонента (в Сверх-Я), который принял на себя представительство требований реальности. Патогенный эффект связан тогда с тем, что при таком чреватом конфликтом напряжении либо Я остается верным своей зависимости от внешнего мира и пытается заставить Оно молчать, либо оно дает Оно подчинить себя и таким образом оторвать от реальности. Но в этой, казалось бы, простой ситуации возникает осложнение, связанное с существованием Сверх-Я, которое с непонятной еще для нас сложностью объединяет в себе влияния Оно, равно как и влияния внешнего мира, и представляет, в определенной степени, идеальную модель того, к чему направлены все усилия Я: примирения его многочисленных зависимостей. Поведение Сверх-Я должно приниматься во внимание при всех формах психического заболевания, что до сих пор не делалось. Но мы можем предварительно постулировать, что возможно существование аффектаций, имеющих первопричиной конфликт между Я и Сверх-Я. Анализ меланхолии позволяет нам распознать в ней модель этой группы, и мы могли бы дать таким расстройствам название «нарциссические психоневрозы». Это, разумеется, согласуется с нашими впечатлениями, когда мы обнаруживаем причины, отделяющие такие состояния, как меланхолия, от других психозов. Но тогда мы видим, что можем дополнить нашу простую генетическую формулу, не отказываясь от нее. Невроз переноса соответствует конфликту между Я и Оно, нарциссический невроз – конфликту между Я и Сверх-Я, психоз – конфликту между Я и внешним миром. Разумеется, мы еще не можем сказать, действительно ли мы открыли новые перспективы, или всего лишь обогатили сокровищницу наших формул. Но я думаю, что эта возможность практического применения должна, тем не менее, побудить нас не бросать из виду наше предложение о разделении психического аппарата между Я, Сверх-Я и Оно.

Утверждение, что неврозы и психозы порождаются конфликтами между Я и разными инстанциями, господствующими над ним, что они, стало быть, отражают нарушение в работе Я, которое, тем не менее, пытается примирить между собою различные требования, это утверждение нуждается в других разъяснениях. Хотелось бы узнать, при каких обстоятельствах и с помощью каких средств Я удается безболезненно избегать вечного присутствия таких конфликтов. Это новая область исследований, в которой, безусловно, необходимо будет принимать во внимание самые различные факторы. Но мы немедленно должны подчеркнуть два момента: исход всех этих ситуаций будет зависеть, несомненно, от экономических условий и от соответствующего значения противоборствующих тенденций. Впрочем, Я сможет избежать всяческих разрывов, деформируясь само, соглашаясь на потерю своей целостности, возможно, даже разобщаясь или дробясь. Следовательно, необдуманные поступки, странности и экстравагантности людей можно оценивать таким же образом, как и сексуальные перверсии, принятие которых избавляет их в действительности от вытеснения.

В заключение, следует задаться вопросом, каким может быть механизм, – аналогичный вытеснению – через который Я отрывается от внешнего мира. Полагаю, что без новых исследований ответить на него нельзя, но, подобно вытеснению, этот механизм должен был бы состоять в сокращении той роли, которую назначило себе Я.


Перевод с немецкого на французский Генри Фринье и др.
Перевод с французского на русский Владимира Ховхуна]]> пишите нам http://www.freudlacan.org/index.php/2005/10/31/53- 2005-10-31T16:13:21+01:00 ru Генри Фринье Пишите нам: ahenf@wanadoo.fr Ваши отзовы , пожелания , вопросы на русском, английском и французском языках. Доктор Фрине будет рад ответить Вам.... Потеря реальности при неврозе и психозе (1924) З. Фрейд (Перевод с немецкого на французский Г. Фринье и др.) http://www.freudlacan.org/index.php/2005/10/18/52-1924 2005-10-18T12:13:06+02:00 ru Генри Фринье Тексты Фрейда Недавно (1) я определил один из признаков, отличающих невроз от психоза: в первом «Я», зависящее от реальности, подавляет часть «Оно» (жизни, связанной с влечениями), тогда как при психозе это самое «Я», слуга «Оно», отстраняется от части реальности (2). В итоге, то, что должно было бы являться определяющим в неврозе, это, следовательно, преобладание влияния реальности, тогда как влияние «Оно» должно было бы являться определяющим при психозе. Потеря реальности (3) должна была бы быть присуща психозу, в то время как, кажется, невроз должен был бы избегать ее. Но тогда это вовсе не соответствует тому, что мы все можем узнать из опыта: любой невроз тем или другим образом нарушает связь больного с реальностью, он предоставляет ему средства для того, чтобы уйти от нее, и в своих самых серьезных проявлениях он определенно означает побег от реальной жизни. Это противоречие заслуживает того, чтобы над ним задуматься, между тем, однако, его легко устранить, и его решение, по крайней мере, поспособствует прогрессу нашего понимания невроза.

Это противоречие, в действительности, существует только до тех пор, пока мы рассматриваем исходную ситуацию невроза, когда «Я», слуга реальности, предпринимает вытеснение влечения. Но здесь речь еще не идет о самом неврозе. Последний в гораздо большей степени заключается в процессах, несущих компенсацию поврежденной части «Оно», следовательно, в реакции на вытеснение и в его неудаче. Ослабление связи с реальностью является тогда следствием этого второго этапа в формировании невроза, и мы бы не удивились, если бы тщательное исследование показало, что потеря реальности касается именно той части реальности, требование которой повлекло импульсивное вытеснение .

Характеризовать невроз как результат тщетной попытки вытеснения – в этом нет ничего нового, это то, о чем мы постоянно говорили, и необходимость повторить это связана лишь с новым контекстом.

Впрочем, те же трудности возникнут в особенно впечатляющем виде, когда речь пойдет об одном из тех случаев невроза, побудительная причина которых («травмирующая сцена») известна и будет способствовать проявлению способа, которым человек отстраняется от пережитого и предает его амнезии. Я хочу, например, вернуться (4) к случаю, который я анализировал много лет тому назад, к случаю с молодой девушкой, влюбленной в мужа своей сестры, которая, находясь возле смертного ложа сестры, оказывается потрясенной такой идеей: «Теперь он свободен и может жениться на тебе». Это сцена немедленно забыта, и тут же начинается регрессивный процесс, который ведет к истерическим страданиям. Но именно здесь поучительно понаблюдать, каким путем невроз пытается разрешить конфликт. Он обесценивает изменение, произошедшее в реальности, вытесняя требование, связанное с влечением, то есть любовь к зятю. Психотическая реакция заключалась в том, чтобы отрицать (5) смерть сестры.

Таким образом, можно было бы ожидать, что при возникновении психоза имеет место процесс, аналогичный процессу невроза, но, естественно, между другими компонентами. В общем, в психозе также можно было бы выделить два этапа: тогда первый вырывал бы «Я» из реальности, в то время как второй пытался бы возместить ущерб и, следовательно, восстановить отношение с реальностью за счет «Оно». Действительно, аналогичный феномен можно наблюдать и в психозе. Здесь также есть два этапа, из которых второй носит восстановительный характер; но с этого момента аналогия отклоняется в сторону сходства процессов, имеющего намного большее значение. Второй этап психоза также нацелен на то, чтобы компенсировать потерю реальности, но не за счет ограничения «Оно» – как в неврозе за счет отношения к реальности, – а другим путем, намного более автократическим, создавая новую реальность, о которую, в отличие от реальности оставленной, человек больше не ударяется. В неврозе, как и в психозе, второй этап отмечен, таким образом, одинаковыми тенденциями, в обоих случаях они служат божественным вдохновением для могущества «Оно», которое не позволяет реальности ограничивать себя. Следовательно, невроз и психоз оба являются выражением бунта «Оно» против внешнего мира, его неудовольствия или, если хотите, его неспособности адаптироваться к потребности реальности, к «ананке». Невроз и психоз гораздо больше отличаются друг от друга в своей начальной реакции в момент формирования, чем в последующей попытке восстановления.

Изначальное различие находит свое выражение в окончательном результате следующим образом: при неврозе часть реальности избегается через бегство, тогда как при психозе она заново отстраивается. Или еще: в психозе активная фаза восстановления сменяет изначальное бегство, а в неврозе изначальную покорность сменяет последующее бегство. Другими словами: невроз не отрицает (5) реальность, он просто ничего не хочет знать о ней; психоз отрицает ее и пытается заменить. Мы характеризуем как нормальное, или «здоровое», поведение, объединяющее некоторые признаки обеих реакций, которое немного отрицает реальность, что делает невроз, но затем прилагает усилия, чтобы изменить ее, как это делает психоз. Это нормальное адекватное поведение ведет, естественно, к выполнению наружной работы над внешним миром и не довольствуется, как при психозе, осуществлением внутренних перемен. Оно больше не автопластическое, но аллопластическое.

При психозе перестройка реальности направлена на психические остатки отношений, поддерживаемых с ней до этого времени, то есть на следы в памяти, представления и суждения, которые выносились относительно нее до этого времени и посредством которых она была представлена в психической жизни. Но эта связь никогда не была завершенной, она непрерывно обогащалась, изменялась под воздействием новых восприятий. Так, например, для психоза встает вопрос о создании восприятий, отвечающих новой реальности, что достигается самым радикальным способом через галлюцинацию. И если иллюзии памяти, бредовые состояния и галлюцинации принимают чрезвычайно мучительный характер в стольких формах и случаях психоза, и если они сопровождаются приступами страха, то это знак, что весь процесс перестройки происходит в противостоянии с резко враждебными силами. Мы можем составить себе представление об этом процессе по модели невроза, которая известна нам лучше. Здесь мы замечаем, что каждый раз, когда вытесненное влечение пытается прорваться, возникает реакция страха, и что исход конфликта является при этом лишь компромиссом и способен принести лишь неполное удовлетворение. Кажется правдоподобным, что в психозе часть реального, которая была отброшена (7), не прекращает навязывать себя психической жизни, точно так, как это делает в неврозе вытесненное влечение, и поэтому последствия, в общем, одинаковы в обоих случаях. Еще не было предпринято ни одного психиатрического исследования, с тем чтобы осветить различные механизмы, толкающие при психозах к уходу от реальности, так же, как не была оценена степень успеха, который можно ожидать от него.

Следовательно, между неврозом и психозом действительно существует более тесная аналогия: как в первом, так и во втором, задача, предпринятая на втором этапе, терпит частичную неудачу; вытесненное влечение не может предоставить полный субститут (невроз) и то, что представляет реальность, не поддается формированию в удовлетворительном виде (по крайней мере, не во всех формах психических болезней). Но в обоих случаях акценты ставятся по-разному. В психозе акцент полностью переносится на первый этап, который является патологическим по своей природе и может вести лишь к болезни. В неврозе, наоборот, он переносится на второй этап, на неудачное вытеснение, тогда как первый этап может оказаться успешным, и, впрочем, он оказывается успешным бесчисленное количество раз, не выходя за рамки здорового состояния, даже если при этом не обходится без причинения какого-то ущерба и без того, чтобы не остались следы психического расходования, требуемого для этого. Эти различия и, возможно, еще многие другие являются следствием топического различия в изначальной ситуации патогенного конфликта, в зависимости от того, уступило ли «Я» свой привязанности к реальному миру или своей зависимости от «Оно».

Невроз довольствуется, как правило, тем, что избегает соответствующей части реальности и предохраняет себя от встречи с ней. Четкое различие между неврозом и психозом, тем не менее, стирается, потому что при неврозе также не редки попытки заменить нежелательную реальность реальностью, более соответствующей желанию. Это делается возможным благодаря существованию воображаемого мира (8), области, которая была оторвана от внешнего реального мира в момент введения принципа реальности и которая с того времени охранялась от требований жизненной потребности как «заповедник», не недоступный для «Я», но имеющий с ним лишь расслабленные связи. Невроз черпает из этого воображаемого мира материал для новых конструкций своего желания и обычно находит его путем регрессии в реальное прошлое, удовлетворяющее его в большей степени.
Почти с уверенностью можно сказать, что воображаемый мир играет такую же роль в психозе, что здесь он также образует заповедник, откуда могут браться сырье, модель для строительства новой реальности, но новый воображаемый внешний мир психоза хочет занять место внешней реальности, тогда как при неврозе ему нравиться опираться, как в детских играх, на часть реальности – другой, чем та, от которой он вынужден был защищаться, – он придает ей особую важность и тайное значение, которое, часто неточно, мы называем символическим. Вот почему в неврозе, как и в психозе, не следует рассматривать только вопрос потери реальности, но следует также исследовать вопрос субститута реальности.

(1) «Невроз и психоз» (1923)
(2) Realeinflusses
(3) Realitätsverlust
(4) в «Исследованиях истерии» (1895)
(5) verleugnen
(S) realenNot
(7) drangt
(8) Phantasiewelt


Перевод с французского на русский В. Ховхуна
]]> Конференция в Лувене (Бельгия) 13 октября 1972г. http://www.freudlacan.org/index.php/2005/10/04/51-13-1972 2005-10-04T10:23:39+02:00 ru Генри Фринье Тексты Лакана - аплодисменты при входе Жака Лакана в зал – « …Итак, я ограничусь несколькими словами, и затем вы возглавите заседание». …Жак Лакан: А!
Вступительное слово бельгийского гостя:

«Дамы и господа, я думаю, что в данном случае было бы слишком мало и одновременно слишком много сказать, что положиться на классическую формулу, которая заключалась бы в том, чтобы вам сказать, что Жака Лакана не надо представлять. Тем не менее, мы его представляем в данном случае в связи с тем, что, как вы могли видеть, он выбрал в соответствии со своим стилем и в точности с тем, что вы видели на афишах, манеру говорить, не определяя заранее, то есть не ограничивая заранее свою тему и способ её изложения, либо диалогический, либо монологический, который он намерен использовать. Около пятнадцати лет назад Жак Лакан прибыл в Лувен. Тогда он выступал в гораздо меньшем и менее заполненном зале Высшего Института Философии. Того, что он выступает сегодня в этом зале перед этой аудиторией, достаточно, чтобы показать то, что знает каждый, с одной стороны, окончательное место, которое он занимал и всегда будет занимать в аналитическом движении, в аналитической речи, и место это заключается именно в том, чтобы навсегда придать этой современной аналитической речи свой смысл, этого также достаточно, уважаемый господин Лакан, чтобы засвидетельствовать, насколько лувенская аудитория желала вас услышать. Все присутствующие здесь знают также основную манеру, единственную и неповторимую, абсолютно адекватную манеру участия преподавания, свойственного только Лакану, и посещение его семинаров помимо его написанных работа, его семинары, которые, как он напомнил недавно некоторым из вас, совсем в другом стиле, в стиле гораздо более прямом и более свойственном создавать и располагать сам предмет, о котором он говорит. Именно поэтому все мы знаем, что сегодня мы имеем очень большую привилегию послушать его, вместо обязанности читать. Именно в виду этой констатации и аплодисментов, которые вы слышите, я прошу вас взять слово».



Жак Лакан

Поскольку Вы любезно представили меня, я приступаю к трудной задаче заставить вас выслушать этим вечером, так сказать , нечто. Я был бы признателен тем, кто находится …на периферии просигналить мне любым подходящим им способом , хорошо ли меня слышно. Так как я не слишком люблю эту разновидность приспособлений, я её расположу под своим галстуком, но если вдруг это послужит препятствием, будьте любезны мне об этом сказать.
Слышно?
не слышно!
А так? Слышно?
Так не пойдёт?
Что? Пойдёт?
Итак, галстук был препятствием.


Я тут набросал несколько заметок на бумажке, потому что я только что закончил с двадцатью пятью-тридцатью людьми, которые любезно откликнулись на приглашение моих гостей. Я был так доволен, потому что со мной вообще это редко случается, ну чтобы сначала были выделены 25 человек, чтобы я мог иметь представление, с кем мне предстоит беседовать. Я так доволен, что я смог остаться с ними до половины седьмого, так как я нахожусь здесь с четырёх часов. И разумеется это не позволяло подготовить так называемую конференцию. У меня никогда не было и нет ни малейшего намерения проводить конференцию, у меня обучение. Я занимаюсь этим вот уже, уже, уже м-м-м, в общем, очень давно, я занимаюсь этим 17 лет. Вопросы как я им сказал, меня интересуют, меня очень интересуют, меня очень интересуют в том плане, что любой вопрос всегда основывается только на ответе. Это точно. Вопрос ставится только там, где уже есть ответ. Может показаться, что это во многом ограничивает значение вопросов. Тем не менее, для меня это был повод взвесить то, то, что для каждого было ответом.

Очевидно , ответы различны для каждого. Это даже то, что создаёт препятствие для того, что так любезно называется коммуникацией – смех в зале – наконец я вижу, что у меня есть слушатели. Коммуникация, вот, вот симпатичные люди: коммуникация это вызывает смех. ну что ж, для меня это очень живая поддержка: если вы на месте! – смех в зале – мы сможем понемножку двигаться вперёд, понемножку, понемножку.


Речь. Я понимаю под этим следующее: речь, это тот вид социальной связи, который у того, что мы назовём, по общему согласию, если хотите, говорящим существом, что является плеоназмом, не так ли, потому что так как оно говорящее, оно является существом, поскольку существа имеются только в речи. Таким образом, говорящий, говорящий, которым вы все являетесь в конце концов, по крайней мере я так предполагаю, , говорящий, говорящий, которым вы все являетесь, считает себя таковым в большинстве случаев, во всяком случае именно в данном случае, достаточно считать себя, чтобы им являться в какой-то мере.

Минимум, который можно сказать, это то, что всё то, что создаётся между этими животными, названными человеческими, построено, создано, основано на языке. Это не означает, что другие общественные животные, конечно, вы об этом слышали, ну скажем, я не знаю, муравьи, пчёлы и некоторые другие различимые примеры, над которыми как говорят мы склоняемся, потому что мы проводим своё время, наклоняясь, эти существа, обладающие речью, имеют нечто, что – впрочем, мы не знаем что именно, а потому вынуждены сказать, что это инстинкт – нечто, что удерживает их вместе. Похоже, трудно не заметить, что то, что заставляет человеческие существа также держаться вместе, оно имеет отношение к речи.

Я называю речью это нечто, которое фиксирует в языке, кристаллизует, которое использует ресурсы языка, являющиеся очевидно гораздо более широкими, которые используют гораздо больше ресурсов, которые используют это, чтобы общественная связь, она действовала.

Смерть относится к области веры. Вы естественно правы, веря, что вы умрёте, конечно. Это вас поддерживает. Если бы в это не верили, разве вы смогли бы выносить жизнь, которую вы имеете? Если бы мы твёрдо не опирались на эту уверенность, что это закончиться, разве вы смогли бы выносить эту историю? И тем не менее это только акт веры. Но самое главное, вы в этом не уверены! Почему бы и не быть одному или одной, которые прожили бы до ста пятидесяти лет? В конечном итоге, именно в этом вера черпает сою силу.


Останавливаясь на этом , вы можете спросить меня, почему я вам об этом говорю, да именно потому, что я это видел. У меня была одна пациентка, очень давно таким образом она не услышит разговором об этом, я не буду рассказывать её историю, однажды она вот так увидела во сне , что существование всегда будет отражаться от неё самой: Пасхальный сон! вот так бесконечность жизней , следующих сами за собой без возможного конца. Она проснулась почти чокнутой – смех в зале – И она мне это рассказала. Конечно, я находил это забавным. Только вот жизнь, это твердыня, то, на чём мы как раз и живём. Только жизнь и всё, как только начинаешь о ней говорить как о таковой, жизнь, конечно: мы живём, лишь это несомненно. Мы даже замечаем это каждую секунду, только речь идёт сейчас о мысли: рассматривать жизнь как концепт.

В течение определённого времени можно было считать, что психоаналитики что-то знают. Но сейчас это не очень распространено – смех в зале – В конечном итоге, они сами больше не верят в это. – смех в зале – в чём они ошибаются. Ибо как раз они знают конец этого. Только, именно как для бессознательного, настоящим определением чего это и является , они не знаю, что они это знают. Что трансферт – это любовь, в чистом и простом виде. Итак, почему мы любим подобное нам существо? Я оставляю на время вопрос открытым, ведь я дал его формулировку, и именно о трансферте я говорил терминами, полными ловушек, как обычно, как я всегда впрочем, говорю. Почему я говорю о чём-то другом, а не о том, о чём речь идёт на самом деле, в том, что является при том бессознательным, а именно, что язык всегда имеет, он даёт, он позволяет сформулировать только вещи, имеющие три, четыре, пять, десять, двадцать пять значений: субъект, предполагаемо знаемый.


Студент подходит к столу Лакана, толкает предметы на нём, рассыпает кое-какие вещи, разливает жидкость…



- аплодисменты в зале –
Студент: «Вы обвините меня в грубой выходке? Но я выражаюсь по-своему, как этот господин!»
Лакану: «Вы меня понимаете?»
Лакан: Да, я вас понимаю. - аплодисменты в зале –


«Тогда я хотел бы ещё добавить, что я вмешиваюсь в тот момент, когда я имею желание вмешаться и что , скажем, совокупность, то, что до приблизительно пятидесяти лет назад могло быть названо культурой, то есть выражением людей, которые, на маленьких каналах выражали то, что они могли ощущать, не может больше, является сейчас ложью и не может больше называться ничем иным кроме зрелища и является в сущности задней декорацией, которая соединяет в сущности и которая служит соединением между всеми личными сумасшедшими действиями. В сущности, если сейчас люди, которые присутствуют здесь , соберутся начиная с самих себя и действительно захотят общаться , это будет на совсем других основаниях и с совсем другой перспективой. Очевидно, что это не то, что нужно ожидать от студентов, которые по определению являются теми, кто с одной стороны, готовятся стать кадрами, значит, системы со всеми их оправданиями и которые как раз и являются слушателями, которые со своим плохим сознанием будут точно кормиться отбросами авангардистов и расчленённым зрелищем. Именно в связи с этим я как раз выбрал этот момент, чтобы выйти и позабавиться, а что?, потому что если я вижу типов, которые где-нибудь выражаются по-настоящему, я точно не стану их огорчать, я как раз выбрал подходящий момент, да».


Лакан: Уф - аплодисменты в зале – Может, вы мне позволите попытаться объяснить дальше…немножко?

«Какое дальше? Относительно того, что я только что…я бы очень хотел, чтобы вы мне ответили».
Лакан: Да, конечно, я сейчас вам отвечу, станьте там, сейчас вы… Сейчас я вам отвечу. Сядьте спокойно, туда, где вы сидели. Возможно, у меня есть, что вам ответить, почему бы и нет, да?»


«Вы хотите, чтобы я сел?»


Лакан: Ну да, это очень хорошая мысль. Ну что ж, мы говорили о языке. Мы говорили о языке. Если вы вот так выразились перед этими слушателями, которые, действительно,
полностью готовы выслушать эти заявления….невозмутимые, но что , что вы хотите сделать?


«Чего я добиваюсь?»


Лакан: Ну да.


«Это в сущности вопрос, которые регулярно задают родители, кюре, идеологи, бюрократы и менты таким людям, как я, да, которые существуют и которые умножаются, а что? м-м-м я могу вам ответить, что я хочу одну вещь, это революция, видите ли, и ясно, что в то время, в которое мы живём, одной из наших любимых мишеней будут эти точные моменты, когда такие люди как вы появляются, чтобы принести, принести всем этим людям, присутствующим здесь, оправдание их повседневной нищеты. В сущности, это и есть то, чем вы занимаетесь, да!»


Лакан: Да вовсе нет – аплодисменты –


Студент бросает яйцо на рубашку Лакана


Лакан: - – аплодисменты – Нужно ждать новой организации. Эта организация, что вовсе не исключено, что вовсе не исключено, мы видим, как она рождается. А, мы видим её в форме режимов, которые сами себя называют, Господи, для того, что является их в сущности наивысшим стремлением, не так ли, это совокупность, вот, это то, о чём я вам только что говорил, вот: чтобы там были все, чтобы прижались ещё теснее друг к другу локтями, не так ли, чтобы быть теми, кто хочет, вот только чего?


Организация, что это значит, если это не новый порядок, Господи, это возврат к чему –либо, что, если вы внимательно следили за тем, что я вам говорил и с чего я начал, вот, в некотором роде порядок чего? Да речи хозяина (учителя), это единственное слово, которое не было произнесено во всём этом, но которое сам термин организация содержит в себе. До определённой точки вот, полностью постижимо, вот, что есть много успехов в этом направлении, если мы хотим называть это успехами, я хочу сказать о том, что нам раскрывает приближение, о том, что происходит, не так ли, о том, что происходит в определённом количестве субъектов, то есть о чём-то в высшей степени ценном, которое оно сразу вызвало в представлении в виде термина воли и субъективной воли. Эта субъективная воля , если мы её видим, вот, действительно перманентным образом, вот, могущей проявиться только из своего собственного разделения, это наверняка сделано, чтобы внушить нам что-нибудь, а именно , что это всё-таки не образ, образ всех, гармония итога, реализованного наконец. Это призыв, который вы услышали, который я хорошо знаю, который наконец трогательный, …. Это приводит , это приводит к чему-то неподходящему, как это, на моём галстуке, уф!

Это любовь, именно любовь давит на вас. Если бы мы все были такими, все вместе любили друг друга, вот, Господи, наконец, это небесный Иерусалим, не так ли, который он пришёл вам провозгласить, вот. Это видно, наконец, иногда в ходе истории и никогда в различные моменты. Это как раз именно потому, что что-то проявляется, что тем не менее строго внесено , наконец в порядок речи, именно потому, что была речь, которая была в процессе быстрого распространения, наконец, и которая включает неисчисляемые маленькие жизни, которые приходят ко всем и каждому, наконец, ужасно неудобные и для меня также, для каждого, , а именно научная речь, , которая при этом, наконец, неминуема угрожающая своим присутствием, идеей , что всё урегулируется в механических терминах, в баллистических, терминах равновесия, течения, и затем, чем больше мы их будем знать, тем будет лучше, и вскоре, наконец, мы узнаем, как производить, наконец, тот или иной тип индивида, который будет уметь идти со всеми, не так ли.


Как показывает нам опыт, это совсем другая вещь. Опыт нам показывает, что именно язык, о котором я вам говорил, и который является тем, во что вы все поверили и в чем выросли, что получил каждый из вас, в мире, в своей семье, не так ли, если при этом нечто не было вам передано без одновременной передачи вам всей дрожащей и шаткой действительности наконец, которая создана из желания ваших родителей, это настолько для того, чтобы в образовании каждого, это последствие через мать, наконец, через материнский язык, наконец, через нечто, что является в одно и то же время в принципе тем, к чему поворачивается любовь, именно к этому дрожащему призыву, наконец, в союзе с чем, с чем, с чем-то очень очевидном, действительно, как он сказал, сумасшедшим, наконец, что абсолютно невероятно, что, что он воображает себе, что стуча своими кулаками в небесный свод, это сумасшествие, которая именно этим и является, приводит к тому, что в итоге, то, что он вам говорил, являлось неким призывом, и призывом к чему, к более чему, к более, чем правда, наконец, его слова казались ему действительно идентичными той правде, инструментом которой он мог, наконец быть, посланником, ангелом, которому поручили вас вывести из чего, из вашей спячки в конце концов.


На следующий день была проведена беседа с Франсуазой Вольф по главным проблемам психоанализа.]]> Cимволическое http://www.freudlacan.org/index.php/2005/10/03/50-c 2005-10-03T15:13:10+02:00 ru Генри Фринье Понятия (англ. ''Symbolic'', нем.'' [ das]'' ''Symbolische''). Сложная и скрытая функция, которая характеризует всю человеческую деятельность и включает в себя сознательное и бессознательное начала. Она тесно связана с речевой функцией и, в частности, с означающим. ЭНЦИКЛ. Символическая функция превращает человека в животное (« речесущество »), которым руководит язык, определяя формы его социального общения, а также его сексуальные предпочтения. Чаще всего о символическом порядке упоминается в том смысле, который еще в самом начале использовался в психоанализе, который признал его определяющее значение на игру означающих, создающих симптом. Эта функция также рассматривалась как движущая сила Эдипова комплекса, несущего в себе его последствия в последующей эмоциональной жизни. Было также признано, что ее принцип является основополагающим в организации преобладающих форм воображения (эффект соревнования, внушительности, агрессивности и обольщения).
УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР СИМВОЛИЧЕСКОЙ ФУНКЦИИ. Результаты символической деятельности человека восходят по своей давности к далекому прошлому, характеризуя самые первые взаимодействия человека с речью. Об этом свидетельствуют великолепные древние памятники, донесшие до наших дней следы различных видов деятельности примитивных социальных групп, нашедшие выражение в создании стелл, курганов, могильных холмов, настенной живописи, знаках, высеченных на камнях, первых надписей и т. д. Все эти памятники свидетельствуют об универсальной и первичной взаимосвязи человека с означающим, а также об его самосознании как говорящего существа. Именно благодаря ему человек осознанно оставил символические следы своего существования.
Этнография так называемых «примитивных» народов показала, что в рамках родственных связей символический порядок (например, закон экзогамии) определял и регулировал также обмен и перемещение ценностей, животных и женщин. Необходимо отметить, что насколько этот порядок является навязанным по своей форме, настолько он бессознателен по своей структуре. Помимо обмена дарами, соглашений о перимирии, предписаний о жертвоприношениях, религиозных ритуалов, запретов, табу и т. д., в последней инстанции символический порядок предполагает, что все эти системы основаны на законах слова. Универсальный характер и логический формализм этих законов был открыт структурной антропологией.
Добавим, что необходимо отличать символический порядок от так называемого символизма, обычно связанного с каким–то конкретным предметом: ключи от города, господская шпага, флаг нации и т. д. Несмотря на то, что перечисленные символы вписываются в символический порядок, они остаются отдельными элементами, не имеющими своей структуры.
СИМВОЛИЧЕСКАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ. В психоаналитическом смысле символическим является то, чего не достает. В более широком прочтении символическое указывает на то, чего не хватает, или на то, что было утрачено (предметы, близкие люди). Символическая функция не только указывает на то, что функция недостаточности является неотъемлемой частью любой самой обычной человеческой деятельности, она подчеркивает, что возможное столкновение с потерей предполагает обязательное включение в общую структуру. С самого начала эта недостаточность приобретает истинно человеческое значение благодаря взаимосвязи, которая устанавливается между этой недостаточностью и символизирующим ее означающим. Следы этой взаимосвязи находят выражение в речи, увековечивающей желание в своей непреодолимости.
Сложный характер этой взаимосвязи требует объяснения на нескольких уровнях. Когда человеческий детеныш появляется на свет, он немедленно окунается в существовавшую до него языковую среду, структура которой навязана ему речью Другого. Эта речь так или иначе уже несет в себе коннотацию, выражающую просьбу и желание Другого в его месте. В этой речи он обычно занимает место объекта. Пережив опыт физиологического страдания (нем. Hilflosigkeit по Фрейду), связанного с жизненными потребностями, субъект понимает, что зов о помощи, обращенный к другому, строится на основе отсутствия. Ответ Другого на этот зов имеет две стороны: с одной стороны он дает возможность удовлетворить потребности, а с другой он не способен заполнить это отсутствие, что могло бы стать доказательством любви. Таким образом, означающее первичной просьбы пользуется без конца этой двусмысленностью, последствия которой скажутся в последующей жизни. Оно также позволяет уделить речи Другого его символическое место, Отныне, помимо заключенного в нем смысла, произнесенное слово будет нести в себе нечто иное, вытесненное, не нашедшее своего выражения. Другой рассматривается как место, содержащее в себе ключи от всех недоступных субъекту значений, что придает слову его символическое значение, а Другого наделяет непреклонным авторитетом.
ЗНАК, УКАЗЫВАЮЩИЙ НА ОТСУТСТВИЕ. Ребенку предстоит самому пережить опыт отсутствия в отношении к другим. Ж. Лакан неоднократно обращался к заимствованному из статьи Фрейда «После принципа удовольствия» (1920) примеру об игре ребенка с бобиной, сопровождаемой первыми фонетическими проявлениями, которые, несмотря на свое несовершенство, указывают на исчезновение (нем. fort) или появление (нем. da). Таким образом, очевидно, что первая фонетическая оппозиция указывает на присутствие–отсутствие близкого человека. Это значит, что вне зависимости от реального присутствия или отсутствия и только посредством языка осуществляется врастание символического указательного знака, который представляется сначала как уничтожитель вещи, способный создать из недостающей вещи понятие. Позже, в речевых играх ребенка было замечено, что они состоят в отделении означающего от его функции означаемого, которая помимо своей указательной и наименовательной роли придает речи символический характер.

Человек, обладающий речью, имеет доступ к символической функции главным образом через операцию отрицания. Этот факт был выделен Фрейдом в его статье об отречении (Die Verneinung, 1925, переведенной на французский язык как «Отрицание», 1934, хотя правильность этого перевода вызывает сомнение). В этой статье утверждение (Bejahung) о присвоении основывается на предполагаемом отсутствии, а может даже и на полном неприятии (Ausstossung). Данный символический порядок формирует субъекта бессознательно, противопоставляя его означающей последовательности, поскольку свое значение он получает из бессознания Другого. Основываясь на недостаточности, отсутствии, отрицании, символическая функция возникает в означающей функции, обозначая потерю в самом широком смысле. Желание осуществляет попытку примирить этот символический означающий определяющий его порядок со страхом перед воображаемым объектом, которому ондолжен возвращение утраченного первичного объекта.
Вышеупомянутое описание первого контакта ребенка с языком, неотрывно связано с недостаточностью, а также со способностью символизировать и играет решающую роль в определении последствий: 1) то, что не может быть сформулировано в просьбе, указывает на первичное вытеснение, потерю, которая символизируется в бессознательном другого и которая разделяет субъект в его отношении к означающему (первичный Spaltung). 2) именно в эту пустоту, первично существующую в означающей последовательности и вносится фаллос в качестве означающего, употребленного в своем последнем значении и поэтому являющегося недоступным. 3) таким образом фаллическое означающее занимает 3–е место, имеющее воздействие на речь и на диалогизированное отношение субъекта к другому.
НОРМАЛИЗИРУЮЩАЯ РОЛЬ ЭДИПОВА КОМПЛЕКСА И ДРУГАЯ СИМВОЛИКА. Окончательная структура этих прцессов устанавливается благодаря Эдипову комплексу, который выполняет нормализующую функцию, указывая недостаточности на ее место. Это значит, что вытесненное означающее, появляющееся в первой просьбе, приобретает в эдипе свое второе значение. И в самом деле, Другой, вытесненный впервые (иначе говоря родная мать) и предполагающий фаллическое означающее, запрещен отцом. Отныне, через запрет инцеста, Имя–Отца становится авторитетом в той мере, в которой формирование вытесненного фаллического означающего зависит от него (см. Кастрация [комплекс]). Таким образом Имя–Отца усиливает символическую функцию в Другом. Последствием всего этого является то, что вытесненная пустота, введенная таким образом в означающую последовательность, поддерживает структуру желания, связанную с законом языка, положившего в основу своей организации функцию недостаточности. Это свидетельствует о том, что субъект может отныне иметь доступ к фаллосу, выступающему в качестве означающего, через символическое и бессознательное Другого. Он приобретает обязанность удовлетворить последствия этой недостаточности в форме символического долга Другому. Присутствие недостаточности, заимствованное из структуры в существование субъекта как основополагающее условие языка, подчеркивает определяющий характер влияния символической функции на субъекта и его объекта. Таким образом, оказывается, что не человек создал символический порядок, а символический порядок создает человека благодаря означающему влиянию языка. Из этого следует, что символический порядок устанавливает собственную независимую от субъекта означающую последовательность, которая создает место другого бессознательного, от которого субъект целиком и полностью зависит.
Значение отцовской функции освещается благодаря тому, что она занимает символическое место. В «Тотеме и табу» (1912/1913) Фрейд показал, что для невротика это место занято умершим отцом. И именно вытесненное в бессознание убийство отца влечет за собой множество запретов, симптомов и затруднений. Это позволяет невротику осознать свой долг и понять, что он может считаться субъектом лишь в качестве результата сочетания означающих, к которому он получает доступ только в месте Другого.
Таким образом становится понятным значение, которое имеет для человека бессознательное и символическое место Другого, являющегося единственным стабильным указателем, так как именно в Другом находится место означающего. Роль аналитика и заключается в том, что он берет на себя эту символическую функцию Другого не как человека, а как места. Эта функция подчиняется не позитивному значению языка (теория общения), а условию двусмысленности означающего. Закон означающего — это прежде всего закон двусмысленности, состоящей в том, что речь может быть обманчивой, а значит является символической.
ПОВТОРЕНИЕ И ОЗНАЧАЮЩАЙ ФУНКЦИЯ. Именно к последнему термину, указывающему на отказ от идеала господства субъекта и пришел Фрейд благодаря понятию автоматизма повторения, описанному в статье «После принципа удовольствия». Замечательно то, что автоматизм повторения создается на границе процесса вспоминания, то есть в Другом месте, в котором находится первично вытесненное означающее. Однако этот автоматизм, безразличный к принципу удовольствия, как заметит Фрейд, оказывается является формализированным порядком, похожим на символическое письмо логико–математического типа, создающее означающую последовательность. Субъект зависим от этого письма, которое означает, что его эффективность напрямую связана с природой вне смысла (вне означаемого), характеризующей означающее. Это противоположно тому, что происходит с симптомом, который заключается в выборе одного из смыслов. Тем не менее, если автоматизм проявляется в этой абстрактной символической функции, то требование новизны, которое руководит им, использует двусмысленность таким образом, что действующее лицо не может определить скрытую структуру, повторяющуюся в другой сцене.
Автоматизм повторения подчеркивает не только первичность символического в человеческой деятельности, он также позволяет рассмотреть совокупность изменений субъективности, связанных так, как это представляет боромеевский узел, а именно: воображение зависит от скрытой организации, которая его определяет, в то время как символическое основывается на реальной пустоте, заполненной первично вытесненным означающим, которое полностью определяет его.

Жан Поль Хильтенбранд

Перевод с французского Татьяны Пятаченко]]> Язык и бессознательное http://www.freudlacan.org/index.php/2005/09/29/48- 2005-09-29T15:12:31+02:00 ru Генри Фринье Понятия (angl. language and unconscious allem. Sprache und Unbewubte). С точки зрения психоанализа, язык может быть определенным как само условие бессознательного. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ. Если именно гипотеза бессознательного составляет психоанализ как таковой, то её развитие полностью зависит от его размышления о языке. Можно действительно утверждать, что именно потому, что человек - существо говорящее, он может иметь бессознательную мысль; можно добавить, что именно речевая структура позволяет осознавать организацию бессознательного ("бессознательное, говорит Лакан, структурируется как язык"); наконец, именно в риторике речи как можно лучше слышатся проявления бессознательного.

Именно с них, впрочем, и следовало бы начать. Когда некий господин, беседуя с дамой (Фрейд, Психопатология повседневной жизни), её спрашивает: "Вы видели выставку дома Вертхейм? Она очень хорошо декольтирована", мы знаем, что это надо расценивать как ляпсус. Не обязательно желание господина является особенно бессознательным здесь: ещё в начале вечера он восхитился декольте дамы. Но этот пример интересен для Фрейда на другом основании. "Само собой разумеется, добавляет он, что слово выставка принимает, в купе с этим ляпсусом, двойной смысл. В итоге то, что, даже до ляпсуса, позволяло желанию выказать себя, хотя сам господин его не ощущал, то, что ляпсус заставляет только определять как таковое, это двойной смысл слова выставка. Именно такие замечания как эти могут нас заставить понять, в каком смысле язык является условием бессознательного. Бессознательное - это не таинственное существо, скрытое в каждом из нас. Чаще всего, оно проявляет себя, не вызывая у нас настороженности. И оно это делает именно на уровне "двойного смысла " слов, или, лучше, на уровне полисемии означающих*.

ВОПРОС СМЫСЛА, ПРОТИВОПОСТАВЛЕННОГО ПЕРВОНАЧАЛЬНЫМИ СЛОВАМИ. Этот тип анализа Фрейд собирается осуществить во многих записях, а именно в своем анализе симптома. После своего труда по истерии (З. Фрейд и Й Бройер, Этюды по истерии), он различает два способа образования симптомов. Если иногда симптом может образовываться как простое напоминание мучительных обстоятельств, то имеется и второй способ образования, механизм которого отчётливо речевой. Речь идет о символизации. Таким образом, женщина в возрасте сорока пяти лет видит, как у неё вновь появляется сверлящая боль во лбу, которая появилась впервые в пятнадцать лет, в то время как она была уложена в постель под присмотром строгой бабушки.


То, что она сможет об этом сказать, с взрывом смеха, сопровождаемым немедленным облегчением, так это то, что эта бабушка на нее смотрела пронизывающим взглядом. Мы видим здесь, как симптом хочет высказать - в буквальном смысле - страх девушки.

Между тем именно в анализе ляпсусов, неудачных поступков, и главным образом сновидений, формаций* бессознательного в целом, Фрейд собирается пойти дальше всего в том, что составляет нечто вроде использования психоаналитической теории языка. Отметим по этому поводу, что он не уверен, что будет возможно систематизировать то, чем стала бы эта теория. Но внимательный читатель может схватить то, как она работает в особых анализах Фрейда или Лакана.

Сновидение* представляет собой привилегированное поле. Вначале именно по поводу сновидения Фрейд описал механизмы конденсации* и перемещения*, которые Лакан должен был приблизить к метонимии* и метафоре*. Но особенно в сновидении аналитик обнаруживает лучше всего характерные действия первичного процесса, поскольку он характеризует систему бессознательного. Фрейд смог установить, что «сновидение, похоже, игнорирует нет. Оно отлично объединяет противоположности и представляет их в одном объекте». Так могут сосуществовать, направленные на один объект, ненависть и любовь, желание и отвращение. Однако этот тип тезиса, казалось, требовал дополнения, касающегося самого языка. Что же в языке делает возможной эту операцию? Что является причиной того, что одно и то же слово может выражать одну идею и идею ей противоположную?

Именно под воздействием этого вопроса Фрейд должен был уделить наибольшее внимание изучению Карла Абэля, "О смысле, противопоставленном первоначальным словам". Он утверждал, что в наиболее древних языках, мы находим очень большое число слов с двумя значениями, из которых одно высказываемое точно противоположно другому. Таким образом, функционирование бессознательной речи присоединилось бы здесь к первоначальному функционированию языка. (З. Фрейд "О смысле, противопоставленном первоначальным словам" в «Тревожная странность и другие эссе»).

Конечно, труд Абэля, так же как статья Фрейда, широко обсуждались. E. Бенвенист, например ("Замечания к функции языка во фрейдовском открытии" в "Проблемах общего языкознания 1"), думает, что, если мы хотим найти точки соприкосновения между аналитической теорией бессознательного и лингвистической теорией, то надо искать скорее на уровне риторики, то есть на уровне стилистического анализа речи. Мы встретим там многочисленные формы, описанные к тому же Фрейдом, и в особенности некоторые формы, основанные на антифразе. Взамен, на уровне семантической истории слов, точная проверка аннулировала бы теории Абэля. E. Бенвенист обсуждает всё это в довольно общем плане, утверждая, что а priori маловероятно, чтобы язык ускользнул от принципа противоречия, затрагивая одним и тем же выражением два взаимоисключающих или просто противоположных понятия". И он обсуждает также близко особенные примеры, приводимые Абэлем: если мы приписываем латинскому слову altus два противопоставленных смысла ("высокий " и "глубокий"), то это потому, что мы забываем, что понятие altus определялось в латинском языке снизу вверх, независимо от позиции наблюдателя.

Все это между тем далеко от того, чтобы быть абсолютно убедительным. Такой лингвист как М. Арривэ, например ("Язык и психоанализ, языкознание и бессознательное"), смог отметить, что Бенвенист при этом, в конечном счете, встречает, после поворота, тот же самый тезис, который он думает, что критикует. Когда по поводу латинского слова sacer (священный, а также проклятый), он утверждает, что именно условия культуры определили по отношению к «сакральному» предмету два противоположных отношения", то не уместнее ли было бы обнаружить в этих «двух противоположных отношениях» два противопоставленных означаемых, проявленных одним и тем же означающим? Мы все знаем, что каждый может запросто сказать "как это, умно! " чтобы дать понять, что он оказался перед совершенно глупым действием. Мы найдем в книге Арривэ, вне поля стилистики, многих других примеров "механизмов, которые дают означающим единицам возможность означать две противоположности".


БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, СТРУКТУРИРУЕМОЕ КАК ЯЗЫК. Вопрос двойного смысла слов может показаться частным. Он иллюстрирует, между тем, значимость для психоанализа размышлений о языке, то есть, в итоге, о самом поле, где он действует: именно слово, давайте не будем забывать об этом, является деятельным в лечении. В этом смысле, довольно удивительно видеть, что один единственный Лакан должен был действительно уступить всю свою площадь этому полю. Дело не в том, что не существует, вне лакановского психоанализа, интересных работ по языку (см., например, коллективный сборник "Психоанализ и язык", Bordas 1977, и в частности переиздание " Язык и шизофреник ", автор W.R. Bion). Но именно у Лакана мы находим одновременно очень широкую и очень точно обозначенную перспективу, когда он утверждает, что "бессознательное структурируется как язык". Эта перспектива ясно присутствует во многих статьях этого словаря (см., например, означающее, или еще, в статье высказываемое, то, как Lacan пользуется вкладом Дамурета и Пишона в несоответствующее). Но она требует, чтобы вопрос был поставлен как таковой. Главный вопрос касается статуса, который при этом имеется у того, что появляется вначале как сравнение. Идет ли речь главным образом об аналогии, даже о гомологии, когда механизмы бессознательного только подобны механизмам языка? Или отношения являются более тесными, когда бессознательное сразу уподобляется речи, или даже языку? Действительно, каждый у этих двух тезисов мог бы без сомнения иметь свою долю правды.


Как рассматривать первый? Мы можем обратиться для этого к фундаментальному тезису де Соссюра, согласно которому в речи (или более точно в языке), имеются лишь различия. Неважно, что такой-то пишущий может написать t с вариантами. Главное, чтобы можно было её отличить от а, от 1 и т.д. Лакан, начиная с этого, идёт дальше. Он подчеркивает, что не только означающее отличается одно от другого, но что оно отличается от самого себя. Если я говорю "мой дедушка является моим дедушкой", "дедушка" приобретает в каждом из этих двух случаев, особенное значение. Например, первое может отослать к индивиду, о котором я только что отозвался в высшей степени плохо, в то время как второе будет при этом признавать, что этот гнусный индивид остаётся отцом моего отца.


Если означающее как таковое, никогда не может быть затронуто однозначным значение, чем это может интересовать психоанализ? Надо отметить, что при лечении субъект не прекращает попыток идентифицировать себя и что, по-за воображаемыми идентификациями, эта идентификация - всегда идентификация означающего. Сказать, в этом случае, что означающее имеет значение только как разница, это значит сказать, что это всегда не то особенное содержание, которое приобретает решающее значение. Надо всегда подчеркивать именно формальный размер, а ещё точнее площадь, которую занимает такое означающее в такой означающей цепочке. Тем не менее, всё это может иметь в этом случае частично метафорическое значение. Так как, при лечении, субъект также привязывает одни значения к другим. При этом могут сказать, что именно потому, что психоаналитик внимателен, прежде всего, к этому формальному размеру - площади изложений, повторений, и т.д., он и придаёт тому, что он слышит означающий размер. Короче говоря, он слышит бессознательное как "структурируемое как язык" поскольку он внимателен к размеру разницы и повторения. Давайте добавим так же, начиная с этого, что этот формальный размер отсылает не только к размеру означающего, но к размеру буквы.* Действительно, именно на уровне буквы надо расположить основной элемент бессознательного, поскольку он сам по себе лишен смысла и поскольку он приобретает своё значение в зависимости от своего позиционного соединения.


Имеется, между тем, другое возможное чтение афоризма о бессознательном, "структурируемом как язык". Неоднократно Лакан возвращался к факту, что каламбур – важность которого, по поводу символизации, мы видели в самом определении бессознательного – всегда зависел не только от языка в строгом смысле слова, но даже точнее от данного языка. Только во французском языке возможны « deux » se « d'eux », со всеми двусмысленностями, которые этот каламбур позволяет. В этом смысле Лакан будет говорить о " Lalangue ", слитое в одно слово, чтобы подчеркивать значение, которое принимает для каждого субъекта отдельный язык. Не надо считать, тем не менее, что бессознательное является националистическим. Опыт показывает, что, очень часто, сюда примешиваются лингвистические элементы, заимствованные в самых различных языках, как это показывают некоторые.

Ролан Шемама
Перевод с французского Татьяны Пятаченко]]> Достоевский и отцеубийство http://www.freudlacan.org/index.php/2005/08/08/47- 2005-08-08T18:14:33+02:00 ru Генри Фринье Тексты Фрейда Freud wrote this short essay about Dostoievski and his pathologies. З. Фрейд. Достоевский и отцеубийство / Под ред. Р.Ф. Додельцева и К.М. Долгова, пер. Р.Ф. Додельцева // З. Фрейд. Художник и фантазирование. - М.: Республика, 1995. Freud wrote this short essay about Dostoievski and his pathologies.

З. Фрейд. Достоевский и отцеубийство / Под ред. Р.Ф. Додельцева и К.М. Долгова, пер. Р.Ф. Додельцева // З. Фрейд. Художник и фантазирование. - М.: Республика, 1995.

В богатой личности Достоевского хотелось бы выделить четыре лика: художника, невротика, моралиста и грешника. Добьемся ли мы ясности в этой сбивающей с толку сложности? Наименьшие сомнения вызывают его качества художника, он занимает место рядом с Шекспиром. "Братья Карамазовы" - самый грандиозный роман из когда-либо написанных, а "Легенда о Великом Инквизиторе" - одно из наивысших достижений мировой литературы, которое невозможно переоценить. К сожалению, психоанализ вынужден сложить оружие перед проблемой писательского мастерства. Достоевский уязвим, скорее всего как моралист. Признавая его высоконравственным человеком на том основании, что высшей ступени нравственности достигает только тот, кто прошел через бездны греховности, мы упускаем из виду одно соображение. Ведь нравствен тот, кто реагирует уже на внутренне воспринимаемое искушение, не поддаваясь ему. Кто же попеременно то грешит, то в раскаянии берет на себя высоконравственные обязательства, тот обрекает себя на упреки, что он слишком удобно устроился. Такой человек не осуществляет самого главного в нравственности - самоограничения, ибо нравственный образ жизни - это реализация практических интересов всего человечества. Он напоминает варваров эпохи переселения народов, которые убивали и каялись в этом, так что покаяние становилось всего лишь приемом, содействующим убийству. Иван Грозный вел себя так же, не иначе; скорее всего, такая сделка с совестью - типично русская черта. Достаточно бесславен и конечный итог нравственных борений Достоевского. После самых пылких усилий примирить запросы индивидуальных влечений с требованиями человеческого сообщества он вновь возвращается к подчинению мирским и духовным авторитетам, к поклонению царю и христианскому Богу, к черствому русскому национализму, к позиции, к которой менее значительные умы приходили с меньшими затратами сил. В этом слабое место большой личности. Достоевский упустил возможность стать учителем и освободителем человечества, он присоединился к его тюремщикам; будущая культура человечества окажется ему немногим обязана. Вероятно, это позволяет считать, что на такую неудачу он был обречен своим неврозом. По мощи интеллекта и силе любви к людям ему как будто был открыт другой жизненный путь - апостольский. Восприятие Достоевского как грешника или преступника вызывает резкое сопротивление, которое не годится основывать на обывательской оценке личности преступника. Легко обнаружить его истинный мотив; для преступника существенны две черты - безграничное себялюбие и сильная тенденция к разрушению; общим для обеих черт и предпосылкой их проявления является бессердечие, недостаток эмоциональных оценок объектов (людей). По контрасту сразу же вспоминается Достоевский с его огромной потребностью в любви и с невероятной способностью любить, выразившейся в примерах его сверхдоброты и позволявшей ему любить и помогать даже там, где он имел право на ненависть и на месть, как, например, в отношении своей первой жены и ее возлюбленного. Но тогда следует вопрос: откуда вообще возникает соблазн причислить Достоевского к преступникам? Ответ: из-за выбора художником литературного материала, в первую очередь характеров жестоких, себялюбивых, склонных к убийству, что указывает на существование таких склонностей в его внутреннем мире, а, кроме того, из-за некоторых фактов его жизни, таких, как страсть к азартным играм, предположительное сексуальное растление несовершеннолетней девочки ("Исповедь"). Возникшее противоречие разрешается, если принять в расчет, что очень сильное разрушительное влечение Достоевского, способное легко превратить его в преступника, в его жизни было направлено преимущественно против собственной личности (вовнутрь, вместо того чтобы устремляться вовне) и, таким образом, выражалось как мазохизм и чувство вины. Впрочем, в личности Достоевского достаточно при всем том и садистских черт, проявляющихся в раздражительности, нетерпимости, тиранстве - даже по отношению к любимым людям, а также в манере обращения со своим читателем; итак, в мелочах он - садист в отношении внешних объектов, в главном - садист по отношению к себе, следовательно, мазохист, то есть самый мягкий, добродушный, всегда готовый помочь человек. В сложностях личности Достоевского мы выделили три фактора - один количественный и два качественных. Его чрезвычайно высокую возбудимость; задатки извращенных влечений, подталкивающих его к садомазохизму и к преступлению; и его не поддающееся анализу художественное дарование. Пожалуй, такой ансамбль вполне жизнеспособен и без невроза; бывают же стопроцентные мазохисты, не ставшие невротиками. По соотношению сил между устремлениями влечений и противостоящими им торможениями (плюс, имеющиеся возможности сублимации) Достоевского все же можно было бы отнести к так называемым "'импульсивным характерам". Но положение осложняется наличием невроза, вроде бы необязательного, как было сказано, при данных обстоятельствах, но все же возникающего тем быстрее, чем глубже сложности личности, которыми должно овладеть Я. Ведь невроз - только признак того, что Я такое овладение не удалось, что при попытке осуществить его оно поплатилось своей целостностью. Что же тогда доказывает существование невроза в строгом смысле этого слова? Достоевский сам называл себя - и другие считали так же - эпилептиком из-за своих периодических тяжелых припадков, с потерей сознания, судорогами и с последующим дурным настроением. При таких обстоятельствах наиболее вероятно, что эта так называемая эпилепсия - лишь симптом его невроза, который в этом случае нужно было бы классифицировать как истероэпилепсию, то есть как тяжелую истерию. Полной ясности нельзя добиться по двум причинам: во-первых, потому, что данные анамнеза о так называемой эпилепсии Достоевского недостаточны и ненадежны; во-вторых, потому, что нет ясного понимания болезненных состояний, связанных с эпилептоидными припадками. Прежде всего, о втором пункте. Здесь излишне воспроизводить всю патологию эпилепсии: это все равно не приведет к окончательному выводу, можно, однако, сказать: во всяком случае, перед нами предстает в качестве мнимого клинического случая старая Morbus sacer, жуткая болезнь с ее непредсказуемыми, на первый взгляд ничем не вызванными судорожными припадками, с изменением характера в сторону раздражительности и агрессивности и с прогрессирующим ухудшением всей духовной деятельности. Но в любом случае эта картина не отличается определенностью. Самые острые припадки, с прикусыванием языка и мочеиспусканием, достигающие опасного для жизни Status epilepticus, приводящие к тяжкому уродованию самого себя, могут в то же время ослабляться до коротких отключений, до простых, быстро проходящих обмороков, могут сменяться краткими периодами, когда больной как бы под давлением бессознательного совершает поступки, чуждые ему. Обычно возникая непонятно как от чисто физических причин, эти состояния своим первым появлением, видимо, обязаны все-таки причинам сугубо психического происхождения (страх), либо в последующем они реагируют на душевные волнения. Хотя для подавляющего большинства случаев может быть характерно понижение уровня интеллекта, однако известен, по меньшей мере, один случай, при котором недуг не смог нарушить высшую интеллектуальную деятельность (Гельмгольц). (Другие подобные случаи ненадежны или вызывали те же сомнения, что и случай с Достоевским). Лица, страдающие эпилепсией, могут оставлять впечатление тупости, недоразвитости, так как эта болезнь часто сопряжена с ярко выраженным идиотизмом и со значительным дефектом мозга, хотя последние и не являются необходимой составной частью картины болезни; но эти же припадки со всеми их вариациями встречаются и у лиц, обнаруживающих нормальное психическое развитие и скорее чрезмерную, чаще всего недостаточно контролируемую возбудимость. Неудивительно, что при таких обстоятельствах невозможно однозначно установить клиническое качество "эпилепсии". То, что проявляется в сходстве обнаруженных симптомов, вероятно, требует функционального понимания: механизм ненормального высвобождения влечений подготовлен как бы органически, но используется в самых различных обстоятельствах, как при нарушениях мозговой деятельности из-за тяжелых тканевых или токсических заболеваний, так и при недостаточном овладении психическим хозяйством, при кризисообразном функционировании душевной энергии. За этой двойственностью скрывается тождественность вызывающего его механизма высвобождения влечений. Тот же механизм, возможно, не чужд и сексуальным процессам, по существу, вызываемым токсически; уже древнейшие врачи называли коитус малой эпилепсией, следовательно, видели в половом акте ослабление и приспособление эпилептического высвобождения возбуждения. "Эпилептическая реакция", как можно" назвать это тождество, поступает, без сомнения, и в распоряжение невроза, сущность которого состоит в том, чтобы соматическим путем дать выход большому количеству возбуждения, с которыми невроз не справляется психическими средствами. Таким образом, эпилептический припадок становится симптомом истерии, адаптируется и модифицируется ею, подобно нормальному сексуальному процессу. Итак, с полным основанием следует отличать органическую эпилепсию от "аффективной". Практическое значение этого различия следующее: страдающий первой формой - поражен болезнью мозга, страдающий второй - невротик. В первом случае душевная жизнь подвержена чуждым ей нарушениям извне, во втором - нарушение выражает саму душевную жизнь. Весьма правдоподобно, что эпилепсия Достоевского - второго рода. Строго доказать это нельзя, так как нужно было бы обладать возможностью включить в целостность его душевной жизни первые случаи и последующие изменения припадков, а для этой цели наши знания слишком малы. Описания самих припадков ничего не проясняют, сведения об отношениях между припадками и переживаниями неполны и часто противоречивы. Наиболее правдоподобно предположение, что припадки имеют свои истоки в раннем детстве Достоевского, что поначалу они характеризовались более слабыми симптомами и лишь после потрясшего его в восемнадцатилетнем возрасте переживания - убийства отца - приняли форму эпилепсии. Было бы редкой удачей, если бы подтвердилось, что они полностью прекратились во время отбывания наказания в Сибири, но этому противоречат другие данные. Бесспорная связь между отцеубийством в "Братьях Карамазовых" и судьбой отца Достоевского бросалась в глаза не одному его биографу и давала им повод указывать на "известное современное психологическое направление". Психоаналитическая теория, так как именно она имелась в виду, склонна видеть в этом событии тяжелейшую травму, а в реакции Достоевского на него - центр тяжести его невроза. Но если я попытаюсь психоаналитически обосновать это соображение, то почти уверен, что останусь не понятым всеми теми, кто не знаком с терминологией и с учением психоанализа. У нас есть надежная отправная точка. Нам известно содержание первых припадков Достоевского в юные годы, задолго до появления "эпилепсии". У этих припадков было сходство со смертью, они были вызваны страхом смерти и сопровождались впадением в летаргический сон. Когда он еще был ребенком, болезнь вначале наваливалась на него как внезапная беспричинная меланхолия: чувство, как рассказывал он позже своему другу Соловьеву, будто он должен немедленно умереть, и действительно, позднее наступало состояние, совершенно сходное с настоящей смертью... Его брат Андрей рассказывал, что Федор уже в детстве, перед тем как ложиться спать, имел привычку оставлять записочки, что боится ночью заснуть летаргическим сном и поэтому просит, чтобы его погребли только через пять дней ("Достоевский за рулеткой". Введение. С. X). Мы знаем содержание и устремление таких припадков смерти. Они означают отождествление с покойником - с человеком, действительно умершим или еще живущим, но которому желают смерти. Последний случай более важен. В этом случае припадок равноценен наказанию. Пожелавший другому смерти теперь становится этим другим и сам умирает. При этом психоаналитическое учение утверждает, что для мальчика, как правило, этим другим является отец, а стало быть, припадок, называемый истерическим, - это самонаказание за желание смерти ненавистного отца. Согласно известной точке зрения, отцеубийство - основное и древнейшее преступление как человечества, так и отдельного человека. Во всяком случае, оно - главный источник чувства вины, не уверен, единственный ли: исследования еще не смогли точно установить психические истоки чувства вины и потребности в искуплении. Но он не обязательно должен быть единственным. Психологическая ситуация усложняется и требует пояснения. Отношение мальчика к отцу, как мы говорим, амбивалентно. Помимо ненависти, из-за которой хотелось бы устранить отца в качестве соперника, обычно имеется и некоторая доля привязанности к нему. Обе установки сливаются в отождествлении с отцом: хотелось бы занять место отца, потому что он вызывает восхищение; хотелось бы быть таким, как он, и поэтому желательно его устранить. Весь этот процесс наталкивается теперь на мощное препятствие. В определенный момент ребенок начинает понимать, что попытка устранить отца как соперника угрожала бы ему кастрацией. Стало быть, из-за страха кастрации, то есть в интересах сохранения своего мужского начала, ребенок отказывается от желания обладать матерью и устранить отца. Насколько это желание сохраняется в бессознательном, оно образует чувство вины. По нашему мнению, тем самым мы описали нормальные процессы, нормальную судьбу так называемого комплекса Эдипа; правда, следует сделать важное добавление. Дополнительные осложнения возникают, когда у ребенка сверх нормы развит конституционный фактор, называемый нами бисексуальностью. Тогда перед угрозой утраты в результате кастрации мужского начала усиливается тенденция уклониться в сторону женственности, более того, поставить себя на место матери и перенять ее роль объекта любви отца. Однако боязнь кастрации делает и эту развязку невозможной. Ребенок понимает, что он вынужден допустить кастрацию, если хочет быть любимым отцом как женщина. В результате подвергаются вытеснению оба побуждения: ненависть к отцу и влюбленность в него. Определенное психологическое различие между ними состоит в том, что от ненависти к отцу отказываются вследствие страха перед внешней опасностью (кастрация); а от влюбленности в отца исцеляются под влиянием опасения внутреннего влечения, по существу, снова превращающегося в упомянутую внешнюю опасность. Именно страх перед отцом делает неприемлемой ненависть к нему; кастрация же ужасна и в качестве наказания, и в качестве платы за любовь. Из двух факторов, вытесняющих ненависть к отцу, первый - непосредственный страх наказания и кастрации - следует назвать нормальным; патогенное усиление, по-видимому, привносится лишь вторым фактором - страхом перед феминистской установкой. Сильная бисексуальная предрасположенность становится, таким образом, одним из условий или способов закрепления невроза. Наличие такой предрасположенности, несомненно, следует признать у Достоевского, и в приемлемой форме (латентная гомосексуальность) она проявляется в роли мужской дружбы в его жизни, в его до странности сердечном отношении к соперникам в любви и в его отличном - как показывают многочисленные примеры из его повестей - понимании ситуаций, объяснимых лишь вытесненной гомосексуальностью. Сожалею - но не могу это изменить, - если эти рассуждения об установках ненависти и любви к отцу и об их изменениях под влиянием угрозы кастрации покажутся не сведущему в психоанализе читателю безвкусными и маловероятными. Сам я предположил бы, что именно комплекс кастрации наверняка будет чаще всего отвергаться. Но только смею заверить, что психоаналитический опыт как раз эти отношения не подвергает ни малейшему сомнению и предлагает находить в них ключ для понимания любого невроза. Ключ, который мы обязаны опробовать и на примере так называемой эпилепсии нашего писателя. Но как чужды нашему сознанию обстоятельства, которым подчиняется наша бессознательная душевная жизнь. Сказанным ранее не исчерпываются последствия вытеснения в Эдипов комплекс ненависти к отцу. В качестве нового момента следует добавить, что, в конце концов, отождествление с отцом все же завоевывает себе прочное место в Я. Оно поглощается нашим Я, но как особая инстанция противостоит остальному содержанию Я. Мы называем эту инстанцию Сверх-Я и приписываем ей, наследнице родительского влияния, важнейшие функции. Если отец суров, властен, жесток, то Сверх-Я воспринимает от него эти качества, и в его отношениях с Я вновь утверждается пассивность, которую как раз было бы необходимо вытеснить. Сверх-Я стало садистским, Я - мазохистским, то есть, в сущности, женственно-пассивным. В Я возникает сильная потребность в наказании, и как таковое Я частично с готовностью подчиняется судьбе, частично находит удовлетворение в жестоком обращении со стороны Сверх-Я (сознание вины). Ведь, по существу, всякое наказание - это кастрация и в этом качестве - осуществление изначальной пассивной установки к отцу. В конце концов, и судьба - всего лишь более поздняя проекция отца. Нормальные процессы формирования совести должны, следовательно, походить на уже описанные здесь ненормальные. Нам еще не удалось установить границу между ними. Замечено, что в этих процессах наибольшая роль, в конечном счете, принадлежит пассивным компонентам вытесненной женственности. Кроме того, в качестве побочного фактора следует принимать в расчет: в каждом ли случае вызывающий страх отец в самом деле особенно жесток? Это касается и Достоевского, а факт его неординарного чувства вины, как и мазохистского образа жизни, мы объясним его особо сильным женским компонентом. Формула личности Достоевского такова: человек с особо сильной бисексуальной предрасположенностью, способный с особой силой бороться с зависимостью от чрезвычайно сурового отца. Такой характер бисексуальности мы присовокупляем к ранее обнаруженным компонентам его сущности. Следовательно, ранний симптом "приступов смерти" можно понимать как допущенное Сверх-Я в качестве наказания отождествления Я с отцом. Ты захотел убить отца, дабы самому стать отцом. Теперь ты - отец, но мертвый отец; обычный механизм истерических симптомов. И при этом: теперь отец убивает тебя. Симптом смерти является для Я удовлетворением с помощью фантазии мужского желания и одновременно мазохистским удовлетворением. Оба, Я и Сверх-Я, и в дальнейшем играют роль отца. В целом отношение между личностью и отцом как объектом превратилось, сохранив свое содержание, в отношение между Я и Сверх-Я; новая постановка на второй сцене. Такие инфантильные реакции Эдипова комплекса могут заглохнуть, если реальность и далее не подпитывает их. Но характер отца не остается тем же самым, более того, он с годами ухудшается, и благодаря этому сохраняется ненависть Достоевского к отцу, его желание смерти этого злодея. В этом случае особенно опасно, если действительность осуществляет такие вытесненные желания. Фантазия стала реальностью, все меры защиты отныне усиливаются. Припадки Достоевского принимают теперь эпилептический характер, конечно, они все еще означают кару за отождествление с отцом, но стали столь же ужасны, как и страшная смерть самого отца. Какое дополнительное, в особенности сексуальное, содержание они приобрели, не поддается разгадке. Примечательно одно: в ауре* припадка переживается миг высшего блаженства, который, по всей вероятности, закрепляет чувство триумфа и избавления при известии о смерти, после чего немедленно следует особенно жестокое наказание. Такую последовательность триумфа и траура, пиршества и скорби мы уже обнаружили в древнейшей орде у братьев, убивших отца, и находим его повторение в церемонии тотемистической трапезы. Если верно, что в Сибири Достоевский не был подвержен припадкам, то это только подтверждает, что его припадки и были его карой. Он более в них не нуждался, поскольку был наказан иным способом. Но это недоказуемо. Скорее, эта необходимость наказания для психического хозяйства Достоевского объясняет, почему он прошел через эти годы бедствия и унижений не сломленным. Осуждение Достоевского как политического преступника было несправедливым, и он должен был это знать, но принял незаслуженное наказание от батюшки-царя как замену наказания, заслуженного за грех по отношению к настоящему отцу. Вместо самонаказания он позволил карать себя заместителю отца. Это дает частичное представление о психологической оправданности наказаний, присуждаемых обществом. Действительно, большая часть преступников жаждет наказания. Его требует их Сверх-Я, избавляя себя тем самым от самоосуждения. Человек, знакомый со сложным и переменчивым значением истерических симптомов, поймет, что здесь не предпринимается попытка проникнуть в суть припадков. Достоевского далее их начала. Достаточно, чтобы можно было судить о неизменности - несмотря на все последующие наслоения - их первоначальной сути. Нужно сказать: Достоевский так никогда и не освободился от мук совести из-за намерения убить отца. Эти муки определили и его отношение к двум другим сферам, имеющим мерилом отношение к отцу, - к государственной власти и к вере в Бога. В первой он остановился на полном подчинении батюшке-царю, некогда действительно разыгравшему с ним комедию убийства, которую так часто имели обыкновение разыгрывать с ним его припадки. В этом случае победило покаяние. В религиозной области у него осталось больше свободы, по вполне достоверным сведениям, он, возможно, до последней минуты жизни колебался между религиозностью и атеизмом. Его огромный интеллект не позволял ему замечать те логические трудности, к которым приводит вера. При индивидуальном повторении хода всемирной истории он надеялся в идеале Христа найти выход и освобождение от виновности, использовать собственные страдания для своих притязаний на роль Христа. Если в итоге он пришел не к свободе, а стал реакционером, то это произошло потому, что общечеловеческая сыновняя вина, на которой построено религиозное чувство, достигла у него надындивидуальной силы и осталась не преодоленной даже его огромным интеллектом. Здесь мы навлекаем на себя упрек, что отказались от беспартийности психоанализа и подвергаем Достоевского оценкам, правомерным только с пристрастной точки зрения определенного мировоззрения. Консерватор принял бы сторону Великого Инквизитора и иначе бы судил о Достоевском. Упрек справедлив, для его ослабления можно только добавить, что решение Достоевского, видимо, определялось заторможенностью его мышления в результате невроза. Вряд ли случайно, что три шедевра мировой литературы разрабатывают одну и ту же тему - тему отцеубийства: "Царь Эдип" Софокла, "Гамлет" Шекспира и "Братья Карамазовы" Достоевского. Во всех трех обнажается и мотив действия - сексуальное соперничество из-за женщины. Конечно, наиболее откровенно описание в драме, основанной на греческой легенде. Здесь деяние совершает еще сам герой. Но без смягчения и без маскировки художественная обработка невозможна. Неприкрытое признание в намерении умертвить отца, подобно достигаемому психоанализом, вероятно, непереносимо без психоаналитической подготовки. В греческой драме необходимое смягчение - при сохранении сути дела - мастерски достигается тем, что бессознательный мотив героя проецируется в реальность в качестве чуждого ему рокового принуждения. Герой совершает деяние непреднамеренно и вроде бы без влияния женщины, однако эта зависимость принимается в расчет, поскольку он может заполучить мать-королеву только после повторения своего деяния в отношении чудовища, символизирующего отца. После обнаружения и осознания своей вины им не предпринимается никаких попыток снять ее с себя ссылкой на надуманное роковое принуждение, напротив, она признается и карается как полновесная сознательная вина, что рассудку может показаться несправедливым, но с психологической точки зрения полностью оправданно. В английской трагедии описание более завуалировано, деяние совершает не сам герой, а другой человек, для которого оно не означает убийство отца. Поэтому предосудительный мотив сексуального соперничества за женщину не требует маскировки. Эдипов комплекс героя также видится как бы в отраженном свете, поскольку мы воспринимаем только влияние на героя поступка другого человека. Ему следовало бы мстить за это деяние, но, как ни странно, он не способен на это. Мы уверены: его парализует именно чувство собственной вины; весьма обычным для невротических процессов способом чувство вины превращается в ощущение своей неспособности выполнить такую задачу. Это признак того, что герой воспринимает свою вину как надындивидуальную. Других он презирает не меньше, чем себя. "Если с каждым обращаться по заслугам, кто спасется от порки?" В этом направлении роман русского писателя идет еще дальше. И здесь убийство совершил другой человек, но находящийся с убиенным в тех же сыновних отношениях, что и Дмитрий, у которого мотив сексуального соперничества признается открыто; совершил другой брат, которого, что примечательно, Достоевский наделил своей собственной болезнью, мнимой эпилепсией, как бы желая признаться: эпилептик, невротик во мне и есть отцеубийца. И вот в речи адвоката перед судом звучит известная ирония по поводу психологии: мол, она - палка о двух концах. Великолепная маскировка, так как, стоит ее только сорвать, находишь глубочайший смысл поэзии Достоевского. Ирония относится не к психологии, а к процессу судебного дознания. Ведь для психологии совершенно безразлично, кто на самом деле совершил преступление, для нее важно лишь, кто желал его в своей душе и приветствовал его совершение, а потому все братья (включая контрастную фигуру Алеши) в равной мере виновны - и искатель грубых наслаждений, и скептический циник, и эпилептический преступник. В "Братьях Карамазовых" есть сцена, в высшей степени характерная для Достоевского. Старец в разговоре с Дмитрием осознает, что тот таит в себе готовность убить отца, и бросается перед ним на колени. Это не может быть выражением восхищения, а должно означать, что святой отвергает искушение презирать или гнушаться убийцей и поэтому склоняется перед ним. Симпатия Достоевского к преступнику в самом деле безмерна, она намного превосходит сострадание, на которое несчастный имеет право, и напоминает о священном трепете, с которым в древности смотрели на эпилептиков и душевнобольных. Для него преступник - почти спаситель, взявший на себя вину, которую иначе вынуждены были бы нести другие. После его преступления больше не нужно убивать, а следует быть благодарным ему, в ином случае пришлось бы убивать самому. Это не просто милосердное сострадание, речь идет об отождествлении на основе одинаковых влечений к убийству, собственно говоря, о минимально смещенном нарциссизме. Этим не оспаривается этическая ценность такой доброты. Возможно, это вообще механизм милосердного участия по отношению к другому человеку, который особенно легко обнаружить у писателя, в высшей степени обремененного сознанием своей вины. Несомненно, эта вырастающая из отождествления симпатия в решающей мере определяла выбор Достоевским литературного материала. Но вначале он разрабатывал тему обыкновенного - из эгоистических побуждений - преступника, политического и религиозного преступника, прежде чем в конце жизни вернуться к первопреступнику, к отцеубийце, и вложить в него свою литературную исповедь. Публикация его наследия и дневников жены ярко осветила один эпизод из его жизни, время, когда в Германии Достоевского обуяла страсть к игре ("Достоевский за рулеткой"). Очевидный припадок патологической страсти, который никак не может быть оценен иначе. Не было недостатка в оправданиях этого странного и недостойного поведения. Чувство вины, как это нередко бывает у невротиков, нашло конкретную замену в виде бремени долгов, и Достоевский мог оправдываться тем, что благодаря выигрышу он получил бы возможность вернуться в Россию, не опасаясь быть заключенным своими кредиторами в тюрьму. Но это только предлог, Достоевский был достаточно проницателен, чтобы это понять, и достаточно честен, чтобы в этом признаться. Он знал, что главным была игра сама по себе, le jeu pour le jeu (игра ради игры). Все детали его направляемого влечениями безрассудного поведения подтверждают это и кое-что еще. Он никогда не успокаивался, пока не терял все. Игра была для него также средством самонаказания. Несчетное количество раз да-вал он молодой жене слово или слово чести больше не играть или больше не играть в этот день и, как она рассказывает, почти всегда нарушал свое обещание. Если проигрышами он доводил себя и ее до крайне бедственного положения, это служило для него вторым патологическим удовлетворением. Он получал возможность перед нею поносить и унижать себя, просить презирать его, сожалеть о том, что она вышла замуж за него, старого грешника. А после этого успокоения совести на следующий день игра продолжалась. И молодая жена привыкла к этому циклу, поскольку заметила, что литературная работа, от которой действительно только и можно было ждать спасения, никогда не продвигалась лучше, чем после потери ими всего и заклада их последнего имущества. Естественно, она не понимала такой зависимости. Когда его чувство вины было успокоено наказаниями, к которым он сам себя приговорил, тогда пропадала заторможенность в работе, тогда он позволял себе сделать несколько шагов на пути к успеху. Какие обрывки давным-давно позабытых детских переживаний оживают в страсти к игре, позволяет без труда разгадать новелла писателя более молодого поколения. Стефан Цвейг, посвятивший, между прочим, Достоевскому специальное исследование ("Три мастера"), в своем сборнике из трех новелл "Смятение чувств" излагает историю, которую он назвал "Двадцать четыре часа из жизни женщины". Этот маленький шедевр на-мерен якобы только показать, каким безответственным существом является женщина и на какие удивительные для нее самой выходки ее может толкнуть неожиданное жизненное впечатление. Однако же новелла - если интерпретировать ее с позиции психоанализа - идет гораздо дальше, изображает - не считая этого оправданного намерения - нечто совсем другое, общечеловеческое или, скорее, общемужское, и психоаналитическая интерпретация напрашивается столь назойливо, что от нее невозможно отказаться. Для природы художественного творчества характерно, что мой друг писатель в ответ на мои вопросы уверял, что сообщенное ему толкование совершенно чуждо его сознанию и намерениям, хотя в рассказ вплетены некоторые детали, как бы рассчитанные именно на то, чтобы указывать на тайный след. В новелле Цвейга одна знатная пожилая дама рассказывает писателю о событии, происшедшем с ней более двадцати лет назад. Рано овдовевшая мать двоих сыновей, которые в ней больше не нуждались, отказавшаяся от всяких житейских надежд, на сорок втором году жизни во время одного из своих бесцельных путешествий попадает в игорный зал монакского казино, и среди всех его достопримечательностей ее внимание вскоре захватывает вид двух рук, которые с потрясающей непосредственностью и силой как бы раскрывали все переживания несчастного игрока. Эти руки принадлежали красивому юноше - писатель как бы ненамеренно делает его ровесником старшего сына зрительницы, - который после того, как потерял все, в глубочайшем отчаянии покидает зал, чтобы, как она предполагает, в парке покончить со своей безнадежной жизнью. Необъяснимая симпатия заставляет женщину следовать за ним и сделать все возможное для его спасения. Он принимает ее за одну из весьма многочисленных в том городе навязчивых женщин и хочет от нее отделаться, но она не покинула его и самым естественным образом была вынуждена остаться в его номере и, в конце концов, разделить с ним постель. После этой импровизированной любовной ночи она заставляет, казалось бы, успокоившегося юношу торжественно поклясться, что он никогда больше не будет играть, снабжает его деньгами на возвращение домой и обещает встретиться с ним на вокзале перед отходом поезда. Но затем в ней пробуждается огромная нежность к нему, она готова пожертвовать всем для его сохранения и решает - вместо того чтобы с ним проститься - уехать вместе с ним. Непредвиденные случайности задерживают ее, и она опаздывает на поезд; тоскуя по исчезнувшему юноше, она вновь заходит в игорный зал и с ужасом видит там те же руки, вызвавшие вначале ее симпатию; нарушитель слова вернулся к игре. Она напоминает ему об обещании, но, одержимый страстью, он бранит ее за то, что она мешает игре, велит ей уходить и швыряет ей деньги, которыми она якобы хотела его купить. Глубоко оскорбленная, она убегает, а позднее узнает, что ей не удалось спасти юношу от самоубийства. Эта с блеском написанная, безупречно мотивированная история имеет, разумеется, право на существование сама по себе и наверняка оказывает большое воздействие на читателя. Но психоанализ указывает, что ее создание вдохновляется одним желанием-фантазией периода половой зрелости, которую некоторые личности сами осознанно вспоминают. Согласно фантазии, мать хотела бы сама ввести юношу в половую жизнь, чтобы спасти его от вызывающего опасения вредоносного онанизма. Столь многочисленные, снимающие напряжение художественные произведения имеют аналогичный первоисточник. "Порок" онанизма заменяется пороком страсти к игре, акцент на страстной деятельности рук предательски свидетельствует об этом извращении. Действительно, одержимость игрой эквивалентна старой тяге к онанизму, никаким другим словом, кроме слова "игра", нельзя назвать манипуляции с гениталиями в детской. Неодолимость соблазна, священные и все же никогда не сдерживаемые клятвы больше этого не делать, дурманящее наслаждение и нечистая совесть, осуждающая себя (самоубийство), все это при замещении сохраняется неизменным. Конечно, новелла Цвейга рассказывается от имени матери, а не сына. Сыну должна льстить мысль: если бы мать знала, к каким опасностям приведет меня онанизм, она, конечно, спасла бы от них, разрешив мне любую ласку с ее собственным телом. Приравнивание матери к публичной девке, проделанное юношей в цвейговской новелле, - часть все той же фантазии. Оно делает недосягаемое легко достижимым; нечистая совесть, сопутствующая этой фан-тазии, приводит новеллу к плохому концу. Можно также с интересом отметить, как внешнее оформление, данное писателем новелле, пытается прикрыть ее психоаналитический смысл. Все же очень спорно, что любовная жизнь женщины подчиняется внезапным и загадочным импульсам. Напротив, психоанализ вскрывает сложную мотивацию поразительного поведения женщины, отказывавшейся до сей поры от любви. Верная памяти своего умершего супруга, она была вооружена против всех притязаний, подобных мужниным, однако - и в этом фантазия сына правомерна, - она как мать не избегла совершенно не осознаваемого ею перенесения любви на сына, и в этом незащищенном месте ее подстерегает судьба. Если страсть к игре вместе с безрезультатной борьбой за освобождение от нее и следующие за нею поводы к самобичеванию являются повторением тяги к онанизму, то неудивительно, что она завоевала в жизни Достоевского столь значительное место. Мы ведь не встречали ни одного случая тяжелого невроза, в котором не играло бы роль автоэротическое удовлетворение периода детства и созревания, а связь между попытками его подавить и страхом перед отцом слишком хорошо известна, чтобы требовалось что-либо, кроме короткого упоминания.

Sigmund Freud

]]>