Психоанализ - Фрейд и Лакан http://www.freudlacan.org/index.php/ ru 2006-02-21T12:37:21+01:00 daily 1 2006-02-21T12:37:21+01:00 «ПРОБЛЕМА ВЕРВОЛКА В СРЕДНЕЙ ПОЛОСЕ» http://www.freudlacan.org/index.php/2006/02/21/57- 2006-02-21T12:37:21+01:00 ru Генри Фринье Тексты русскоговорящих психоаналитиков Доклад на Международном осеннем психоаналитическом форуме. Киев -2005.
По роду моей деятельности для меня важным является место психоанализа и особенности психоаналитической практики в нашем государстве и обществе, а также, его развитие и положение на постсоветском пространстве. Эти и некоторые другие вопросы я и постараюсь осветить в своем докладе. Началом или эпиграфом моего доклада по праву могут являться слова: «Волки посылают сообщения глазами, молча сидят на ветвях орехового дерева. Волки возвращают взгляд. Можно сказать, сновидение ничего не показывает, оно смотрит на Сергея Панкеева. Взгляд волков не дает ему поверить в то, что все это «лишь сон», что все это не наяву. Слишком уж отчетлива эта галлюцинация волчьего взгляда. Галлюцинация эта, пропущенная сквозь психоаналитические линзы, приведёт к тому, что несколько десятилетий спустя, Сергей Константинович Панкеев, снимая телефонную трубку, будет говорить: «Алло!? Человек-Волк слушает»». – Это цитата из книги В.А. Мазина «Ребус на экране или ночь знаний».
Назвала я свой доклад «Проблема верволка в средней полосе», как вы знаете, так называется известный рассказ Виктора Пелевина, и метафоры, используемые в этом рассказе, на мой взгляд, могут удачно иллюстрировать развитие и состояние отечественного психоаналитического поля. Отечественным психоанализом я называю психоанализ в постсоветских странах, объединенных русскоязычным контекстом, т. к. еще совсем недавно мы жили в одном государстве, имеем общую историю и сходные тенденции развития. Напомню, что в рассказе Пелевина главный герой, случайно приехав в незнакомую местность, заблудился и попал на лесную поляну, где собрались оборотни, т. е. люди, ночью, превращающиеся в волков, а днем имеющие обычную человеческую жизнь, разные профессии и положение в обществе. И герой Пелевина не только вдруг обнаружил в себе способность превращаться в волка, но и испытал огромное удовольствие быть волком. Т. е. речь в этом рассказе идет о человеке, который не подозревает, что он может быть волком. Переводя эту метафору в наш психоаналитический контекст, мы могли бы отметить, что необходимость быть человеком – волком (т.е. пациентом психоаналитика) очень часто не осознается нашими соотечественниками, и люди, которые все же попадают в психоаналитический круг не всегда могут ответить на вопрос, что они там делают, почему они пришли к этому, и что такое психоанализ для них. В этом докладе я постараюсь рассмотреть особенности отечественной психоаналитической практики. А также, в свете этого хочу исследовать вопрос, что же такое психоанализ, каково его место и перспективы в современном обществе и нашей культурной среде.

В программе нашего мероприятия, посвященного знаменитому пациенту Фрейда - Человеку–волку, как будто бы и немного места выделено Сергею Панкееву или разбору его случая. Но это посвящение напоминает нам о нашем соотечественнике, благодаря которому развивалась психоаналитическая теория, создавалась психоаналитическая техника, и история которого, является, так сказать, нашим «семейным мифом» – это бесконечный поиск избавления от страданий у разных специалистов и обреченность проходить анализ не на языке детства. То есть мы вынуждены, по большей части, проходить анализ у зарубежных аналитиков, т. к. наша психоаналитическая традиция была прервана, а многие из отечественных коллег, кто проводит анализ, зачастую сами не бывали в «шкуре» анализантов, или получили шатловый вариант анализа. Однако, эти пробелы компенсируются тем энтузиазмом, с которым они работают, но очень часто эта практика ущемляется малым объемом супервизий, слабой теоретической базой, и отсутствием профессионального обмена. Ни для кого не секрет, что очень высок, так называемый, клиентский запрос в нашем обществе. Это связанно как с большим количеством социальных потрясений и нестабильностью в обществе, так и с отсутствием широких возможностей в получении качественной помощи. На мой взгляд, в сложившейся ситуации психоаналитически ориентированные виды практики являются очень востребованными, так как они длительны по времени, и ведут к устойчивым изменениям личностных структур, а так же в нашей стране не распространена страховка на психотерапию, которая в некоторых странах с развитой страховой системой ограничивает временные возможности прохождения психоанализа. Но у нас, по моим наблюдениям, есть своя специфика, - существует очень распространенный, почти мистический страх, сохранившийся как рудимент советской эпохи, который часто не позволяет людям чувствовать безопасность, говоря о своих чувствах или тайных сторонах жизни. И отчасти поэтому, высокий запрос на теоретические психоаналитические знания сочетается с представлениями о том, что знание теории это и есть возможность помочь себе и своим близким. В результате существует следующая тенденция прихода к профессиональной идентичности - сначала обучение, а затем (в лучшем случае) личный анализ. В странах, где психоаналитическая традиция существует давно, несколько иной путь: достаточно длительный личный анализ, затем теоретическое обучение, практика, и, наконец, профессиональное признание. Таким образом, мы можем отметить, что среди наших соотечественников, клиентский запрос является тайной стороной жизни, т. е. это нельзя демонстрировать и в этом лучше не признаваться. Т. е. это своеобразная тайная жизнь «оборотней». Тут возникает ассоциация с легендой о портрете, висевшем в кабинете Когана (одного из первых отечественных психоаналитиков), который днем был повернут изображением Павлова, а вечером, когда Яков Моисеевич тайно принимал своих психоаналитических клиентов «смотрел со стены» изображением Фрейда. Конечно же - это красивая легенда и по свидетельству дочери Валентины Яковлевны Коган, не соответствует действительности, так как в сталинские времена такие «вольности» могли быть очень опасны. Тем не менее, «портрет – оборотень» существует и напоминает нам о нашей отечественной психоаналитической истории и ее тайном и полном опасностей советском периоде.


Много уже было сказано о том, что на протяжении длительного периода отечественная культура была лишена психоанализа, а вернее психоанализ был вытеснен из поля официального общественного сознания и прорывался к нашему восприятию, не называя себя, через наследие «серебряного века», через критические статьи и другие отголоски в творчестве интеллектуальной элиты. Как напоминание о нашем психоаналитическом прошлом, мелькал в советских культовых фильмах дом Панкеевых, настоящий оборотень, двойник Эрмитажа, в местности, которая для советских людей была «священным пушкинским местом», а для всего психоаналитического мира, была утерянным свидетельством истории Человека – волка. А по свидетельству историка С. З. Лущика в 70–х годах были утеряны, а, скорее всего, уничтожены картины Сергея Панкеева, хранившиеся у его родственницы в Одессе. Т. о., все мы, как герой рассказа Пелевина, носили рубаху, «покрытую разноцветными фрейдистскими символами», но не догадывались об этом. Более того, как только эти символы мы стали различать, сразу же начали появляться тексты, с характерным для «младенческого всемогущества» обесцениванием и критикой в адрес Фрейда. И это происходило уже не из противоположного лагеря, как было в советские времена, а как бы изнутри (т. е. некоторые попытки «супервизирования» Фрейда по - поводу его анализа человека – волка). Красной нитью в этих текстах проходит мысль о том, что русскоязычный человек способен увидеть гораздо больше в ассоциациях и воспоминаниях Панкеева, чем это удалось Фрейду, поскольку он включен в русскоязычную культуру, и с любым русскоговорящим аналитиком, по мнению этих авторов, анализ был бы более успешным (т.е. у меня бы получилось лучше, чем у Фрейда). Мы с вами помним, что по началу предпринял попытку анализировать Человека – волка наш соотечественник одессит Леонид Дрознес, который, почувствовав тщетность своих усилий, и повез Панкеева к Фрейду.

Безусловно, язык детства имеет важнейшее значение в психоанализе (хотя у Сергея Панкеева с раннего детства были иноязычные гувернеры - в русских богатых семьях учили иностранные языки с раннего детства), но оценка успешности или неуспешности анализа – это попытка объективации процесса, который нельзя объективизировать.

Я еще раз хотела бы призвать всех, кто занимается психоанализом и тех, кто считает себя принадлежащими к психоаналитическому полю, сойти с внешних позиций относительно психоанализа, и чаще вспоминать о том, что любой психоаналитический диалог уникален, он не может быть универсальным или «заочным» и он всегда отражает отношения двоих людей и уникальность истории каждого из них.

Ведь, как известно, основа фрейдовского подхода, т.е. открытие Фрейда и его новаторство заключается в том, что он рассматривает каждый случай, как единственный в своем роде. По мнению Лакана: «При таком подходе интересом, сутью, основой анализа, особым присущим ему измерением становится реинтеграция субъектом собственной истории вплоть до ее последних ощутимых границ…», при таком подходе «История не является прошлым - история есть прошлое настолько, насколько прошлое историзированно в настоящем – историзированно в настоящем потому, что было пережито в прошлом».

В общем - то, исследуя вопрос о том, что же такое психоанализ и рассматривая его в контексте развития, мы можем назвать сам психоанализ реконструированной историей науки или филяцией - «возвращением к истокам», так как в условиях развивающейся объективной науки психоанализ предпринял попытку возвращения человеку его субъективного опыта, возможность быть единственным в своем роде. Отчасти именно это позволяет называть психоанализ «коперниковским переворотом в науке».

Но парадокс заключается в том, что психоаналитические знания невозможно получить в полном и объективном виде, ведь и сам Фрейд не считал психоанализ законченной закрытой системой знаний, и как говорил Лакан: «Мысль Фрейда более, чем какая - либо открыта пересмотру. Ошибочно сводить ее к избитым фразам. Каждое понятие живет у него собственной жизнью. В этом как раз и состоит диалектика». Но главное, эта система знаний, прежде всего, все же находится в жестком контексте истории самого Фрейда, его аналитических диалогов. Т. е система представляющая имонацию желаний человека Зигмунда Фрейда.

Зачастую, желая обучится анализу, наши соотечественники предпринимают попытку получить четкую универсальную систему знаний, которая станет волшебным орудием в практике, пытаясь неосознанно заменить обучением психоанализу острую необходимость в терапии, и из–за этого сопротивляясь полноценному «клиетскому» опыту, стараясь получить знания в виде «теоретического питания», что неизменно приводит к разочарованию и обесцениванию такой «суррогатной груди». Ведь важно помнить, что главное в психоанализе, а вернее сам психоанализ это ВАШ субъективный опыт. И как говорил Лакан в своем семинаре по технике психоанализа: «Мне остается поставить вас перед фактом, что в настоящее время среди думающих аналитиков (что уже сужает их круг), возможно, не найдется и двух, одинаково представляющих себе действие, цели и смысл психоанализа». Поскольку в нашей стране только начинается процесс становления профессионального сообщества, оно не имеет пока достаточного влияния, и люди, относящие себя к психоаналитическому кругу, опираясь на разнородные высказывания, и не получая собственного аналитического опыта или не вникая в психоаналитический контекст, остаются очень далеки от сущности предмета. Однако подобно одному из героев уже упомянутого мной рассказа, эти люди заявляют в прессе, что «владеют этим древним умением», воспроизводя многократно искаженные, вырванные из психоаналитического контекста цитаты.

Стоит отметить, что популярность психоанализа сейчас в постсоветских странах невероятно высока. Периодические издания и современные художественные произведения часто касаются этой темы, иногда искажая до неузнаваемости некоторые аспекты психоаналитической теории, практики и истории, однако, это похоже на то, как в каждой капле воды присутствует химический состав всего океана, но, видя только каплю, невозможно представить себе океан.

И действительно, феномен психоанализа заключается в том, что, будучи очень узкой областью, т. е. областью в которой работает или находится в процессе совсем небольшое количество человек (например, по данным статистической оценки приведенной в книге Харольда Стерна «Кушетка. Ее значение и использование в психотерапии»: в США всего 2000 членов Американской Психоаналитической Ассоциации, около 500 членов Нацианальной Ассоциации по аккредитации в психоанализе, тогда, как членов Американской Психологической Ассоциации, занимающихся клинической работой около 10000, а членов Американской Психиатрической Ассоциации около 35000) (4), он является необыкновенно популярным, и никто не оспаривает то, что психоанализ - это «коперниковский переворот в науке».

Почему же З. Фрейд назвал психоанализ «коперниковским переворотом»? Как известно, Копернику удалось научно доказать и изложить в вышедшей при его жизни книге теорию о том, что земля и другие планеты вращаются вокруг солнца, в противовес господствующей в то время геоцентрической теории. Однако, Коперник не был первым, кто открыл гелиоцентрическую модель вселенной - например в III веке до н. э. греческий ученый Аристарх Самосский считал, что земля обращается вокруг солнца. Эти гениальные мысли Аристарха, через много веков, были подтверждены открытием Коперника, но не были поняты современниками. И много веков господствовало утверждение Аристотеля, что земля неподвижный центр вселенной. Подобно этому, психоанализ утвердил уже существующие тысячелетиями представления о бессознательном человека и некоторые другие представления о человеческой психике, а самое главное - вернул человеку право на субъективность.

Есть еще один аспект, который придает психоанализу значимость «коперниковского переворота», как мы уже отметили, Коперник вернулся к идеям, высказанным Аристархом Самсским, создавая психоанализ, Фрейд отчасти вернулся к тому времени, когда жил Аристарх, а вернее Аристотель и другие великие умы, и когда в науке произошел всплеск, своеобразный переворот (тогда наукой называлась философия, под которой понималась вся система научных знаний). Это было время, когда Человек ощутил возможность проникать в суть явлений. И в это же время философы открыли, что мир вокруг отличается от мира внутри нас, т. е., внутренний мир искажает внешнюю реальность, и наука выбрала свой путь развития - она перешла от первичного эмпирического способа познания к теоретическому. Таким образом, Наука занимается изучением объективной реальности или объективным познанием мира. Психоанализ пошел другим путем. Он фактически вернулся к истокам развития познания, возводя субъективный опыт в ранг истины (по выражению Фрейда) – это изменило не только представления о человеке, но и ход развития всей современной культуры. Для современного человека это порой единственный «глоток свежего воздуха» индивидуальности, в жесткой системе универсализации связанной с современным обществом потребления, технической революцией и процессами глобализации в мире. Порою, кажется, что психоанализ одна из немногих оставшихся нам традиций, где человек идет навстречу себе и свой сущности. Именно поэтому психоанализ нельзя изучить теоретически, а лишь путем собственного опыта, и это отличает его от науки в строгом понимании этого слова.

Пожалуй, говоря о психоанализе в русле развития современной науки, мне бы хотелось перефразировать знаменитый лозунг Лакана – «назад к Фрейду», и применить его в попытке определить психоанализ – назад в будущее.

Как было упомянуто выше, психоанализ призван реконструировать историю субъекта, заниматься прошлым «историзируя его в настоящем», а тем самым фактически творить будущее. Назад в будущее? Этот вектор отсылает нас к вопросу о месте психоанализа в ряде наук о человеке, а отсюда вытекает вопрос: является ли психоанализ наукой? Начало этой полемики Психоанализ наука или…., было положено самим Зигмундом Фрейдом, который утверждал, что психоанализ не наука, а открытая, развивающаяся система знаний. И он же утверждал, что это «коперниковский переворот в науке». На первый взгляд это противоречие, но, думаю, у З. Фрейда были на это особые основания, именно эти два утверждения обозначают место психоанализа относительно науки, и дают психоанализу перспективу. З. Фрейд был очень смелым и честным человеком и готов был жертвовать своим местом в научном сообществе и своим благополучием ради «истины». Но истины не в научном смысле, т. е. истины объективной, а ради истины принадлежащей субъекту, т. е. субъективного права отдельного человека выйти из системы научных представлений о себе, и обратиться к своему чувственному опыту, т.е. к эмпирическому познанию себя и мира.

Чтобы сравнивать психоанализ с наукой, обратимся к определению науки. Из толкового словаря русского языка: НАУКА - сфера человеческой деятельности, функция которой - выработка и теоретическая систематизация объективных знаний о действительности; одна из форм общественного сознания; включает как деятельность по получению нового знания, так и ее результат - сумму знаний, лежащих в основе научной картины мира. Наука изучает свойства и связи предмета науки, имеет свой понятийный аппарат, свой язык. Научное познание строго, доказано, системно, логично, объективно.

Что можно сказать о психоанализе, сравнивая его с наукой?

Психоанализ исследует не действительность (т.е. внешнюю реальность), а внутреннюю реальность человека, т.е. систематизирует не объективные, а субъективные знания о человеке. Конечно же, психоанализ имеет свой понятийный аппарат и свой язык, но это язык субъекта исследования, и более того, внедрение в психоаналитический процесс научного языка делает невозможным процесс психоанализа. Основное и принципиальное отличие психоанализа от науки его субъективность.

Возможно, психоанализ имеет функциональное сходство с наукой? Обратимся к функциям науки в обществе:
- Познавательная функция (познание мира и продуцирование знаний);
- Мировоззренческая функция (система взглядов на мир, на природу и общество, общее понимание окружающей действительности, обобщенное представление о мире в целом, в отличии от познания отдельных, частных сторон действительности);
- Предсказательная.


Несомненно, психоанализ, как метод исследования выполняет познавательную функцию.

Психоанализ, как «открытая развивающаяся система знаний о человеке», выполняет мировоззренческую функцию.


Предсказательная функция? Скорее ретроспективна…


Итак, если в понятийной части психоанализ кардинально отличается от науки в силу своей субъективности, то в функциональной части он совпадает с наукой.

Но революционность и в каком то смысле «антинаучность» психоанализа заключается в том, что он развенчал «логоцентрические» представления о человеческой природе и это стало серьезным ударом не только по нарциссическому представлению человека о себе, но и по всемогуществу Науки, в основе которой лежит объективность и логичность. Отчасти поэтому у психоанализа с момента его рождения и до сих пор существовали трудности в принятии и признании его академической наукой.


И если в академической науке существует приоритет знания (конечного продукта процесса познания), то в психоанализе является приоритетным сам процесс познания. Культ познания и определяет некую заданную бесконечность, вектор которой одновременно направлен как в ретроспективу, так и в перспективу и именно поэтому базируется на актуальном моменте («здесь» и «сейчас»), как на локусе пересечения прошлого и будущего. И именно в связи с этим для психоанализа не является актуальной предсказательная функция, которая присуща строгой науке.

Веруем в то, что не доказано (вернее доверяем, не подвергая сомнению) ценим субъективный опыт переживания, да еще и устная традиция – единственная возможность познания (сродни миссионерству). Возможно, все это роднит психоанализ с религией. И иногда психоаналитические сообщества напоминают секты, узкий круг избранных, прошедших некую инициацию людей. Особенно усиливается устойчивость и закрытость такого рода групп под воздействием внешних препятствий и недостаточной «проанализированности» членов, что порой приводит к тому, что в этой борьбе вместе с водой выплескивают младенца, т. е. борьба за выживание становится единственной целью, и куда-то уходит психоаналитическая нейтральность, возможность анализировать происходящее и исследовать процессы, вместо того, чтобы отыгрывать собственные чувства и травмы. Противоположная ситуация, когда кому-то из ориентированных на психоанализ коллег кажется, что они вполне в состоянии обойтись без профессионального сообщества, что их творческих возможностей достаточно для того, чтобы организовать свою практику, они становятся своеобразными отшельниками, и такая ситуация сравнима с диалогом отошедшего от традиции оборотня и его стаи, из упоминаемого мной рассказа Виктора Пелевина, который предложил «...создать круглую и блестящую модель происходящего».


«Николай улегся на брюхо и принял расслабленную позу.


- ...итак, вы стоите, а я лежу в центре. Что это значит? Это значит, что некоторые аспекты плывущей мимо меня реальности могут быть проинтерпретированы таким образом, что я, довольно грубо вытащенный из дома, якобы приведен и якобы посажен в центр якобы круга якобы волков. Возможно, это мне снится, возможно - я сам чей-то сон, но, безусловно одно: что-то происходит. Итак, мы срезали верхний пласт, и пузырь начал надуваться. Займемся более нежными фракциями происходящего - и вы увидите, какие восхитительные краски проходят по его утончающимся стенкам. Вы, как это видно по вашим мордам, принесли с собой обычный набор унылых упреков.

Мне не надо выслушивать вас, чтобы понять, что вы способны мне сказать. Мол, я не волк, а свинья - жру на помойке, живу с дворняжкой и так далее. Это, по-вашему, низко. А та полоумная суета, которой вы сами заняты, по-вашему - высока. Но вот сейчас на стенках моего пузыря отражаются совершенно одинаковые серые тела - любого из вас и мое, - а еще в них отражается небо - и, честное слово, при взгляде оттуда очень похожи будут и волк, и дворняжка, и все то, чем они заняты. Вы бежите куда-то ночью, а я лежу среди старых газет на своей помойке - как, в сущности, ничтожна разница! Причем если за точку отсчета принять вашу подвижность - обратите на это внимание! - выйдет, что на самом деле бегу я, а вы топчетесь на месте.
Он облизнулся и продолжил:
- Вот пузырь наполовину готов. Далее выплывает ваша главная претензия ко мне - то, что я нарушаю ваши законы. Обратите внимание - ваши, а не мои. Если уж я и связан законами, то собственного сочинения, и считаю, что это мое право - выбирать, чему и как подчиняться. А вы не в силах разрешить себе то же самое. Но чтобы не выглядеть в собственных глазах идиотами, вы сами себя уверяете, что существование таких, как я, может как-то вам навредить».
Я думаю, что каждый из вас увидел в этой метафоре некоторые коллизии истории психоанализа. В свете сказанного, я хотела бы подчеркнуть, что психоанализ, все – же, - это традиция постоянного диалога, и невозможно остановиться в исследовании своего бессознательного, решив, что не осталось белых пятен, и дальше можно иметь дело только с собственными клиентами, став этаким гуру, забывая о важности собственного анализа, супервизий и профессионального обмена, такая позиция зачастую ведет к профессиональному выгоранию, девальвации сути психоанализа и в конечном счете, отхода от основной функции психоанализа – исследования. Хотелось бы напомнить, что психоаналитические правила, если так можно выразиться, «писаны кровью». Отсутствие личного анализа и супервизий лишает специалиста одного из основных аспектов для работы – исследования переноса, а следовательно, и делает невозможным анализ контрпереноса. И как говорил Лакан, в уже упомянутом мною семинаре по технике: «Понятие «Оно», (id) нельзя сводить к чистым объективным данным, к влечениям субъекта. Анализ никогда не заканчивается определением доли агрессивности или эротизма субъекта. Точка к которой продвигается анализ, предельная точка диалектики экзистенциального распознавания – «Ты есть это». Идеал этого в действительности никогда не достигается». Одним словом, очевидно, что психоанализ невозможен без преемственности, профессионального сообщества и профессионального обмена.
Мне бы хотелось пожелать нашему молодому развивающемуся сообществу, чтобы вера в психоанализ не перерастала в религию, т.е. слепое подчинение системе, и в то же время, чтобы продолжалась традиция, традиция диалога, обмена, исследования, которая собственно и делает психоанализ возможным.
Конечно же, в контексте выше сказанного, напрашивается сравнение психоанализа с искусством в силу его субъективности, интереса к эмоциональной сфере человека и креативности процесса. Правда, если Фрейд сравнивал искусство психоаналитика с искусством скульптора «отсекающего все лишнее от бесформенной глыбы мрамора» или искусством гроссмейстера «знающего наперед все ходы, в то время, как его противник их не видит», то Лакан, в свою очередь сравнивал искусство психоаналитика с «искусством хорошего мясника», который знает какие он «встретит сочленения и сопротивления».
Полемика о том, что же такое психоанализ существует буквально с первых шагов его становления, и определение его междисциплинарного положения, не делает этот вопрос раз и навсегда решенным, и каждый неофит решает этот вопрос индивидуально.
Научная система, мировоззрение, психотерапевтическая техника, метод исследования, религия или искусство? Каждый из вас сможет ответить на этот вопрос индивидуально в силу своей субъективности и личной истории. В этом есть определенное преимущество и ограничение. Ограничение связанно с тем, что на нашей территории, где нет пока еще развитого сообщества и сложившейся системы профессионального признания, большой недостаток квалифицированных специалистов, а система подготовки психоаналитиков только формируется. А также недостаточно качественных переводов классических психоаналитических текстов и даже, сложившейся терминологии. Иногда ситуация с переводами терминов, бывает курьезной и напоминает эпизод из не раз уже цитируемого мной сегодня рассказа Пелевина, когда герой отступник решил дать новое название, так называемому, человеку – волку:
- "Вы, вероятно, не раз натыкались на слово "вервольф", обозначающее человека, который умеет превращаться в волка. Так вот, за этим словом стоит реальное природное явление. Можно сказать, что это одна из древних традиций, чудом уцелевшая до нашего времени….- "Кстати сказать, обидно, что для определения этого исконно русского понятия до сих пор используется иностранное слово. Я бы предложил слово "верволк" - русский корень указывает на происхождение феномена, а романоязычная приставка помещает его в общеевропейский культурный контекст". Подобного рода переводов и трансформаций психоаналитических терминов, а как следствие, смысловой путаницы достаточно много в русских и украинских переводах, достаточно часто мы сталкивались с такого рода искажениями, работая с переводами и редактируя психоаналитические тексты на других языках. Очень часто переводчик становиться в буквальном смысле интерпретатором и смысл изменяется до неузнаваемости. Поэтому, постигая психоаналитическую теорию, тоже необходимо быть достаточно активным в поисках «истины», и как говорил Лакан: «Наша задача – заново ввести регистр смысла, регистр, который и сам нужно поместить на подобающий ему уровень»
Все перечисленные трудности, и могут и должны быть предметом для работы тех, кто сегодня ступил на психоаналитический путь, и именно консолидация наших усилий, позволит нам сделать наши ограничения нашими преимуществами. Ведь основные преимущества выбранного нами пути это то, что путь этот очень интересен и бесконечен. А если у кого – то из присутствующих в этом зале, имеются сомнения, здесь ли его место, его ли это дорога? Я бы ответила: если Вы уже здесь, вы соприкоснулись с тем, что изменит Вас и Вашу жизнь, и стоит набраться мужества, чтобы идти по этой дороге дальше.
Возможно, с Вами будет происходить нечто похожее на то, что произошло с главным героем в конце нашего рассказа:
«Поднявшись на лапы, он пошел по кругу - так же, как в Конькове,
только теперь напротив не было противника. Единственным, что там иногда появлялось, была его тень - человеческая тень, как и у всех остальных в стае.
- Я хочу признаться в одной вещи, - тихо провыл он. - Я обманул вас.
Стая молчала.
- Я не слышал никакого зова. Я даже не знаю, что это такое. Я оказался здесь совершенно случайно.

Он закрыл глаза и стал ждать ответа. Еще секунду стояла тишина, а потом до него долетел взрыв хриплого лающего хохота и воя. Саша открыл глаза.
- Что такое? - спросил он с недоумением.
Новая вспышка хохота. Наконец вокруг успокоились и заговорил вожак.

- Послушай, - сказал он, - вспомни-ка, как ты здесь оказался.
- Заблудился в лесу, - ответил Саша.
- Я не про это. Вспомни, почему ты приехал в Коньково.
- Просто так. Я люблю за город ездить.
- Но почему - именно сюда?
- Почему? Сейчас... А, я увидел одну фотографию, которая мне понравилась - красивый вид. А в подписи было сказано, что это подмосковная деревня Коньково. Только здесь все оказалось по-другому...
- А где ты увидел эту фотографию? - спросил вожак.
- В Детской энциклопедии.
На этот раз смеялись долго.
- Ну, - продолжал вожак, - а зачем ты туда полез?
- Я... - Саша вспомнил, и это было как вспышка света в черепе, - я искал фотографию волка! Ну да, я проснулся, и мне почему-то захотелось увидеть фотографию волка! Я искал ее по всем книгам. Что-то я думал... А потом забыл... Так это и был?..
- Именно, - ответил вожак.

Саша посмотрел на Лену, которая спрятала морду в лапы и тряслась от смеха.
- Так почему же вы мне сразу не сказали?
- А зачем? - отвечал вожак, сохраняя спокойный вид среди всеобщего веселья. - Услышать зов - это не главное. Это не сделает тебя оборотнем. Знаешь, когда ты стал им по-настоящему?
- Когда? - спросил Саша.
- Когда ты согласился драться с Николаем, считая, что не имеешь никакой надежды на победу. Именно тогда и изменилась твоя тень.
- Да. - Да. - Это так, - подтвердили несколько голосов в наступившей тишине».


Светлана Уварова,
директор Международного Института
Глубинной Психологии,
президент Украинской Ассоциации Психоанализа,
главный редактор журнала „Псіхоанализ”.
]]> «ЛАКАНОВКИЕ ЧТЕНИЯ» http://www.freudlacan.org/index.php/2006/02/21/56- 2006-02-21T12:34:09+01:00 ru Генри Фринье События, лекции, встречи и т.д. Украинская Ассоциация Психоанализа ПРИГЛАШАЮТ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ
в проекте:

«ЛАКАНОВКИЕ ЧТЕНИЯ»<br />

На чтениях будет обсуждаться работа – «Ж.Лакан: Семинары, книга 1. Раздел «Момент сопротивления».


Желающие принять участие в этом проекте должны предварительно ознакомиться с этой работой. Лакановские чтения предпологают как собственно прочтение текстов Ж.Лакана, так и обсуждение его работ в клиническом контексте.

Чтения состоятся по адресу:
ул. Лютеранская 11 «А», оф.2, в 16-00.


Дополнительная инфомация и запись по тел.:

(044) 279-62-26, 279-62-39
uap@pa.org.ua
www.pa.org.ua]]> Бессознательное http://www.freudlacan.org/index.php/2006/01/27/55- 2006-01-27T11:09:02+01:00 ru Генри Фринье Понятия (англ. unconscious, нем. [das] Unbewußte). Психическая инстанция, место вытесненных репрезентаций, противопоставляемая предсознательному-сознательному в первой топографии З. Фрейда. Теория бессознательного является основополагающей гипотезой психоанализа; согласно Ж. Лакану бессознательное «структурировано, как речь». ЭНЦИКЛ. Согласно первой топографии психического аппарата, З. Фрейд называет бессознательным инстанцию, состоящую из вытесненных элементов, которым было отказано в доступе к инстанции предсознательного-сознательного. Эти элементы являются представителями, образованными под влиянием влечения, которые подчиняются механизмам первичного процесса.

Во второй топографии термин бессознательное характеризует инстанцию Оно и применяется частично к инстанциям Я и Сверх-Я.
С точки зрения современного психоанализа бессознательное является местом знания, состоящего из буквенного материала, самого по себе лишенного значения, отвечающего за организацию удовольствия и регулирующего сновидение, восприятие, а также значительную часть органической экономики. Это знание имеет причиной тот факт, что сексуальное отношение не может быть понято как естественное отношение, поскольку мужчина и женщина существуют только через речь.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ В ПЕРВОЙ ТОПОГРАФИИ. Проблема бессознательного «в меньшей мере психологическая проблема, чем проблема самой психологии», говорит З. Фрейд в Толковании сновидений (1900), ведь опыт показывает, что «самые сложные и самые совершенные мыслительные процессы могут протекать не возбуждая сознание. С этой точки зрения именно сознательные психические явления составляют наименьшую часть психической жизни, не будучи, вместе с тем, независимыми от бессознательного». Термин бессознательное применялся еще до Фрейда для обозначения всего несознательного. Фрейд же отходит от предшествующей психологии, обращаясь к метапсихологическому представлению, то есть описанию психических процессов в динамическом, топическом и экономическом отношении. Именно топическая точка зрения позволяет определить бессознательное. Психическая топография не имеет ничего общего с анатомией, она ссылается на места в психическом аппарате. Последний является «как бы инструментом», состоящим из независимых систем, или инстанций. Психический аппарат построен по модели рефлекторного аппарата, одно из окончаний которого воспринимает внутренние или внешние стимулы, находя их разрешение на другом, моторном, окончании. Именно между этими двумя полюсами функция памяти аппарата и реализуется в форме мнемических следов, оставленных восприятием. Сохраняется не только содержание восприятий, но и их ассоциации, например по совпадению во времени, сходству и т. д. Одно и то же возбуждение фиксируется отныне разными способами во многих слоях памяти. Поскольку функции памяти и восприятия связаны отношением исключения, следует признать, что наши воспоминания изначально бессознательны.

Изучение истерических симптомов, равно как и формирования сновидений требует предположить две психические инстанции, одна из которых подчиняет деятельность другой своей критике и, в случае чего, преграждает ей доступ к сознанию. Система, отвечающая за критику, будучи экраном между критикуемой инстанцией и сознанием, оказывается на моторном окончании и называется предсознательным, в то время как термин бессознательное будет относиться к системе, которая расположена больше сзади и способна достичь сознания лишь проходя через предсознательное. Таким образом, психический акт проходит через две фазы; сначала через бессознательное, а если он отодвинут цензурой, то он вытесняется и должен оставаться бессознательным.

Замечательно, что только репрезентации можно называть «бессознательными». Влечение, которое никогда не бывает предметом сознания, может быть только «представленным» как в бессознательной, так и предсознательной системах через репрезентацию, то есть через вложение, основанное на следах памяти. Сами аффекты смещаются, присоединяются к другим репрезентациям, но не вытесняются.

Репрезентация бессознательной системы не инертна, она заряжена энергией. О ней можно сказать, что она «разряжается» через предсознательную систему. Из этого следует, что переход какой-либо репрезентации из одной системы в другую сопровождается изменением состояния энергии импульсного вложения: свободно-подвижной, то есть стремящейся к разрядке по самому быстрому пути в предсознательное, связанной, контролируемой в своем разряжающем движении в предсознательное. Это различие в состоянии энергии соответствует различию между первичными и вторичными процессами. Следует также признать существование контрвложения, с чьей помощью предсознательное защищает себя от прорыва бессознательных репрезентаций и организует первоначальное вытеснение, вытеснение, в ходе которого психический представитель влечения поначалу получает отказ заняться им со стороны предсознательного и с которым влечение остается неизменно связанным. Первоначальное влечение является, таким образом, притягательной силой предсознательных репрезентаций.

Лишь благодаря изучению порождений бессознательной системы мы можем попасть в ее владения. В действительности, не бывает вытеснения без возврата вытесненного: без симптомов, являющихся образованиями бессознательного. Ядро бессознательного составляют представители влечения, которые стремятся к освобождению своего заряда, то есть «желания». Бессознательные желания независимы и существуют бок о бок без всякой синтаксической связи: мысли в сновидении не могут обеспечить логическую связь. В то же время сновидение «превосходно соединяет противоположности и представляет их в одном объекте. Поэтому трудно понять, выражает ли элемент сновидения [...] положительное или отрицательное содержание в мысли сновидения».

Беря свое начало в детском возрасте, бессознательные желания постоянно активны, и если можно так выразиться, бессмертны. Бессознательные процессы вневременные, они «ни изменяются, ни упорядочиваются во времени». Они «первичны», то есть подчиняются принципу удовольствия; с этого момента бессознательные репрезентации подчиняются законам смещения и сгущения, особенно ощутимым в работе сновидения: сгущение позволяет накапливать в одном репрезентативном элементе вереницу мыслей, причем этот процесс затрагивает также слова, трактуемые часто по омофонии и ассонансу как вещи; смещение же указывает на направленность мыслей сновидения на элемент, кажущийся наименее значительным.

Вопрос автоматизма повторений, управляющего психическим аппаратом за пределами принципа удовольствия, а также трудности, возникающие вокруг понятия Ich (Я и/или субъект), частью сознательного, частью бессознательного, побудили Фрейда отказаться от этой первой топографии. Термин бессознательный начинает указывать на возможный признак новых инстанций Оно, Я и Сверх-Я. Бессознательное было пересмотрено Ж. Лаканом в качестве основополагающего понятия психоанализа, которое постфрейдовский психоанализ пытался стереть.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ – ДИСКУРС ДРУГОГО. С точки зрения Лакана, косность постфрейдовского психоанализа обусловлена забвением того, что психоаналитический опыт – это опыт, в котором субъект сталкивается с правдой своей судьбы, связанной с вездесущностью дискурсов, через которые происходит его становление и локализация. Поскольку не бывает правды и значения вне пределов поля слова и языка, следует признать существование, вне межчеловеческих отношений, гетерономии символического порядка. Если всякое слово имеет свой адрес, то открытие Фрейда дополняется отличием между себе подобным, другим, с которым субъект идентифицирует себя в диалоге, и Другим, местом, где перед ним встает вопрос его существования, касающийся его пола и его случайности в бытии, вопрос, связанный с символами размножения и смерти. Этот вопрос с очевидностью указывает на детерминацию символического закона, который лежит в основании брака и родства, закона, которому Фрейд отвел место центрального мотива в бессознательном под названием Эдипова комплекса. Этот закон тождественен порядку языка, ведь именно посредством наименований отношений родства и запретов и завязывается нить потомства. Следовательно, субъект занимает место Другого, будучи в зависимости от того, что организуется как дискурс, и попадая в символическую цепочку, где им играют как пешкой: бессознательное – это дискурс Другого.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ СТРУКТУРИРОВАНО, КАК РЕЧЬ. Дискурс Другого – это цепочка дискретных элементов, которые существуют в настолько радикальной по отношению к субъекту отличности, как «отличность иероглифов, остающихся нерасшифрованными в безлюдье пустыни» (Сочинения, 1966). Эта цепочка постоянно стремиться интерферировать в разрывы, образовавшиеся в реальном дискурсе, и составляет симптом. Настойчивость цепочки, этой фрейдовской фигуры повторения, демонстрирует, что природа символической памяти подобна природе мыслительной машины; но то, что выражает здесь настойчивость, требует своего признания. У самого основания речи существует измерение, указывающее на что-то «по ту сторону принципа удовольствия». Опираясь на идеи лингвистики, выдвинутые Ф. де Соссюром и Р. Якобсоном, Лакан показывает, что в законах, управляющих бессознательным, можно обнаружить существенные моменты, которые открываются на уровне цепочки реального дискурса: бессознательное структурировано, как речь, что не означает, что оно структурировано, как язык. Известно, что существенные нововведения структурной лингвистики связаны с различием между означающим и означаемым, при том, что означающее образует систему языкового материала с синхронической структурой, где каждый элемент выполняет свою функцию (Лакан говорит «свое предназначение»), в той мере, в какой он отличается от других. Между тем, психоанализ позволяет выдвинуть идею о первостепенном положении означающего относительно означаемого, при том, что оба порядка разделены чертой, непроницаемой для значения: следует отказаться от иллюзии, что означающее представляет означаемое; так, означающие «мужчина» и «женщина» не отсылают к понятиям мужчины и женщины, но к различию тех мест, которые отведены одному и другому символическим, то есть фаллическим, законом: вот почему «мотивы бессознательного ограничиваются сексуальным желанием». Но структура речи не сводится только к структуре синтаксической горизонтальности и синтагматического сочленения: вертикальная толщина тропического измерения – с его главными фигурами метафоры, когда слово употребляется вместо другого, и метонимии, выражающейся в связи между словами, – позволяет путем перестановки и элизии создавать новые значения. Таким образом, метафора и метонимия уподобляются смещению и сгущению: симптом есть метафорой, а желание – метонимией.

СУБЪЕКТ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО. Порождения бессознательного свидетельствуют, что на его уровне протекают «мысли». Следует различать субъект высказывания – грамматическое подлежащее, связанное с внешним аспектом, – который рассуждает логически, но не мыслит, и субъект выражения. Если порождения бессознательного характеризуются как способом преодоления препятствий, так и способом своего обнаружения, следует допустить, что бессознательное имеет прерывную структуру, структуру трещины, закрывающейся сразу же после того, как она появляется, структуру временного пульсирования, в которой субъект выражения едва замечает себя в течение какого-то мгновения: того мгновения, когда он упускает вечно исчезающий предмет желания. Между тем, субъект бессознательного, в сущности, не имеет голоса. Дифференциальная структура означающего предполагает, что субъект представляется означающим, господствующим над другим означающим, что имеет своим следствием исчезновение субъекта. Таким образом, субъект приходит в оцепенение, он становится всего лишь означающим, в то самое время, когда его призывают заговорить. Он может лишь дать понять что-то в момент возвращения вытесненного: так объясняется то, что сновидение – это ребус, то есть пиктографическое выражение без установленного алфавита, выражение, состоящее их двусмысленных, неустойчивых элементов, за исключением сексуальной символики; мысли сновидения, не будучи произвольными, не могут привести к определенному смыслу, потому что ускользает их центральный момент – их причина: то, что Лакан называет реальным.

БУКВА. Функциональной единицей в организации бессознательного выступает не фонема, – у бессознательного нет голоса – а буква, которая благодаря своей локализуемой и дифференциальной природе предлагает себя в качестве чистого символа. Другими словами, она знаменует убийство объекта символом. Между тем, ее материальность побуждает субъект расценивать ее как знак утраченного объекта, и даже как сам объект. Таким образом, слова рассматриваются как вещи, то есть как то, что представляет ценность своим плетением и своими буквенными связями, как это имеет место с поэзией. Они готовы члениться и подчиняться цезуре в соответствии с игрой в «яязык», в которой субъекту бессознательного удается дать понять о себе, а симптому – написаться. Таким образом, элементы бессознательной цепочки, – буква или означающая последовательность – будучи сами лишенными значения и цезуры, приобретают ценность оттого, что могут вторгаться в артикулируемую речь в качестве знаков запрещенного желания, используя по преимуществу окольный путь в виде буквы.

ТОПОЛОГИЯ. Следует отделаться от представления о бессознательном как о каком-то внутреннем пространстве, противопоставляемом внешнему. Бессознательное характеризуется пограничной топологической структурой: зияние бессознательного при его раскрытии и закрытии имеет структуру, изоморфную по отношению к структуре влечений, избирательно опирающихся на те зоны тела, которые содержат границу. Эту топологию можно отнести к топологии ленты Мёбиуса: возникновение в реальном дискурсе образований бессознательного не нуждается ни в каком пересечении границы, но постоянно выступает как бы обратной и лицевой сторонами ленты Мёбиуса: разрыв, произведенный толкованием, ведет к появлению бессознательного как обратной стороны ленты.
]]> Невроз и психоз (1923) http://www.freudlacan.org/index.php/2006/01/20/54-1923 2006-01-20T15:48:47+01:00 ru Генри Фринье Тексты Фрейда В своей недавно опубликованной статье «Я и Оно» я предложил организацию психического аппарата, исходя из которой последовательность отношений может быть представлена простым и ясным способом. Что касается других вопросов, например происхождения и роли Сверх-Я, то в их отношении остается еще немало сомнений и неопределенности. Тем не менее, мы вправе требовать, чтобы подобная классификация была в такой же степени применимой и полезной в отношении других моментов, хотя бы для того, чтобы в новом свете увидеть то, что уже известно, чтобы по-другому перегруппировать его и описать в более убедительной манере. Такая практика позволит, к тому же, с пользой отвлечься от серой теории и вновь обратиться к вечнозеленому древу опыта. В упомянутой работе описаны многочисленные проявления зависимости Я, его промежуточное положение между внешним миром и Оно, его усилия быть в услужении одновременно всех господ. Когда я знакомился с другим течением мысли, трактующим вопросы зарождения и предупреждения психозов, мне представилась простая формула, касающаяся, возможно, самого главного родового отличия, которое существует между неврозом и психозом: «Невроз является завершением конфликта между Я и Оно, а психоз является аналогичным исходом для подобной пертурбации в отношениях между Я и внешним миром.»

То, что к настолько легким решениям задачи надо относиться с недоверием, безусловно, правильное предостережение. Все, чего мы можем ожидать от этой формулы, это то, чтобы она подтвердилась в главных чертах. Но это было бы уже кое-чем. Впрочем, мы сейчас приведем целый ряд замечаний и открытий, которые, как кажется, подтверждают нашу формулировку. Из результатов всех наших анализов следует, что неврозы переноса возникают из-за того, что Я не желает воспринимать влечение, господствующее в Оно, и не желает пропускать его двигательный разряд или оспаривать преследуемую им цель. Я защищается от него при помощи механизма вытеснения; вытесненное восстает против такой судьбы, оно выбирает пути, над которыми Я не имеет никакой власти, принимая вид субститута, который навязывается Я путем компромисса: симптома. Я видит, что его единство находится под угрозой и нарушено этим незаконно вторгшимся, и продолжает бороться против симптома так же, как оно защищалось от первичного влечения, и все это вместе взятое и составляет картину невроза. Не вызывает возражений то, что Я, предпринимая вытеснение, следует, по сути, приказаниям своего Сверх-Я, происходящим, в свою очередь, от тех же влияний внешнего мира, которые нашли в Сверх-Я свое представительство. Очевидно, что Я перешло на сторону этих сил, что их требования берут в нем верх над импульсными требованиями Оно, и что Я является той силой, которая осуществляет вытеснение в отношении этого участия Оно и стремится консолидировать его, прибегая к контрсопротивлению. Будучи на службе у Сверх-Я и реальности, Я вступило в конфликт с Оно, и именно это характеризует все неврозы переноса.

Впрочем, нам так же легко, опираясь на все наши наблюдения механизмов психоза, привести примеры, демонстрирующие нарушение отношения между Я и внешним миром. При amentia Мейнерта, острой галюцинационной спутанности, являющейся, возможно, самой разительной крайней формой психоза, внешний мир либо вообще не воспринимается, либо его восприятие абсолютно неадекватное. Ведь в норме существуют два пути, через которые внешний мир подчиняет себе Я: во-первых, через реальные восприятия, которые непрерывно возобновляются, во-вторых, через сокровищницу воспоминаний о предыдущих восприятиях, которые в качестве мира внутреннего принадлежат Я и являются его составляющими. При amentia не только имеет место отказ от принятия новых восприятий, но и внутренний мир, представлявший до этого момента мир внешний, чьим отображением он был, лишается своего значения (своей роли); Я суверенным образом создает себе новый внешний и внутренний мир, и два факта не вызывают никаких сомнений: что этот новый мир строится исходя из движений желания Оно, и что поражение, нанесенное желанию реальностью, болезненное и невыносимое, является причиной этого разрыва с внешним миром. Интимное родство этого психоза с нормальным сновидением неоспоримо. Ведь условием сновидения выступает сон, который характеризуется полным прекращением восприятия внешнего мира.

В отношении других форм психоза – шизофрений – известно, что они имеют тенденцию заканчиваться полным аффективным отупением, то есть потерей всякого участия во внешнем мире. Что касается генезиса бредовых конструкций, то некоторые анализы продемонстрировали нам, что бред является как бы заплатой, помещенной туда, где изначально был разрыв в отношении Я с внешним миром. То, что условие конфликта с внешним миром не предстает перед нами со всей очевидностью, связано с тем фактом, что клиническая картина психоза, проявления патогенного процесса часто прячутся под проявлениями попытки выздоровления или восстановления.

Общей этиологией для резкого проявления психоневроза или невроза по-прежнему остается фрустрация, неисполнение одного из детских желаний, которые так и не были подавлены и которые так глубоко укоренились в нашей филогенетической организации. Эта фрустрация, в конечном счете, всегда внешнего происхождения. В некоторых случаях она может исходить из этого компонента (в Сверх-Я), который принял на себя представительство требований реальности. Патогенный эффект связан тогда с тем, что при таком чреватом конфликтом напряжении либо Я остается верным своей зависимости от внешнего мира и пытается заставить Оно молчать, либо оно дает Оно подчинить себя и таким образом оторвать от реальности. Но в этой, казалось бы, простой ситуации возникает осложнение, связанное с существованием Сверх-Я, которое с непонятной еще для нас сложностью объединяет в себе влияния Оно, равно как и влияния внешнего мира, и представляет, в определенной степени, идеальную модель того, к чему направлены все усилия Я: примирения его многочисленных зависимостей. Поведение Сверх-Я должно приниматься во внимание при всех формах психического заболевания, что до сих пор не делалось. Но мы можем предварительно постулировать, что возможно существование аффектаций, имеющих первопричиной конфликт между Я и Сверх-Я. Анализ меланхолии позволяет нам распознать в ней модель этой группы, и мы могли бы дать таким расстройствам название «нарциссические психоневрозы». Это, разумеется, согласуется с нашими впечатлениями, когда мы обнаруживаем причины, отделяющие такие состояния, как меланхолия, от других психозов. Но тогда мы видим, что можем дополнить нашу простую генетическую формулу, не отказываясь от нее. Невроз переноса соответствует конфликту между Я и Оно, нарциссический невроз – конфликту между Я и Сверх-Я, психоз – конфликту между Я и внешним миром. Разумеется, мы еще не можем сказать, действительно ли мы открыли новые перспективы, или всего лишь обогатили сокровищницу наших формул. Но я думаю, что эта возможность практического применения должна, тем не менее, побудить нас не бросать из виду наше предложение о разделении психического аппарата между Я, Сверх-Я и Оно.

Утверждение, что неврозы и психозы порождаются конфликтами между Я и разными инстанциями, господствующими над ним, что они, стало быть, отражают нарушение в работе Я, которое, тем не менее, пытается примирить между собою различные требования, это утверждение нуждается в других разъяснениях. Хотелось бы узнать, при каких обстоятельствах и с помощью каких средств Я удается безболезненно избегать вечного присутствия таких конфликтов. Это новая область исследований, в которой, безусловно, необходимо будет принимать во внимание самые различные факторы. Но мы немедленно должны подчеркнуть два момента: исход всех этих ситуаций будет зависеть, несомненно, от экономических условий и от соответствующего значения противоборствующих тенденций. Впрочем, Я сможет избежать всяческих разрывов, деформируясь само, соглашаясь на потерю своей целостности, возможно, даже разобщаясь или дробясь. Следовательно, необдуманные поступки, странности и экстравагантности людей можно оценивать таким же образом, как и сексуальные перверсии, принятие которых избавляет их в действительности от вытеснения.

В заключение, следует задаться вопросом, каким может быть механизм, – аналогичный вытеснению – через который Я отрывается от внешнего мира. Полагаю, что без новых исследований ответить на него нельзя, но, подобно вытеснению, этот механизм должен был бы состоять в сокращении той роли, которую назначило себе Я.


Перевод с немецкого на французский Генри Фринье и др.
Перевод с французского на русский Владимира Ховхуна]]> пишите нам http://www.freudlacan.org/index.php/2005/10/31/53- 2005-10-31T16:13:21+01:00 ru Генри Фринье Пишите нам: ahenf@wanadoo.fr Ваши отзовы , пожелания , вопросы на русском, английском и французском языках. Доктор Фрине будет рад ответить Вам.... Потеря реальности при неврозе и психозе (1924) З. Фрейд (Перевод с немецкого на французский Г. Фринье и др.) http://www.freudlacan.org/index.php/2005/10/18/52-1924 2005-10-18T12:13:06+02:00 ru Генри Фринье Тексты Фрейда Недавно (1) я определил один из признаков, отличающих невроз от психоза: в первом «Я», зависящее от реальности, подавляет часть «Оно» (жизни, связанной с влечениями), тогда как при психозе это самое «Я», слуга «Оно», отстраняется от части реальности (2). В итоге, то, что должно было бы являться определяющим в неврозе, это, следовательно, преобладание влияния реальности, тогда как влияние «Оно» должно было бы являться определяющим при психозе. Потеря реальности (3) должна была бы быть присуща психозу, в то время как, кажется, невроз должен был бы избегать ее. Но тогда это вовсе не соответствует тому, что мы все можем узнать из опыта: любой невроз тем или другим образом нарушает связь больного с реальностью, он предоставляет ему средства для того, чтобы уйти от нее, и в своих самых серьезных проявлениях он определенно означает побег от реальной жизни. Это противоречие заслуживает того, чтобы над ним задуматься, между тем, однако, его легко устранить, и его решение, по крайней мере, поспособствует прогрессу нашего понимания невроза.

Это противоречие, в действительности, существует только до тех пор, пока мы рассматриваем исходную ситуацию невроза, когда «Я», слуга реальности, предпринимает вытеснение влечения. Но здесь речь еще не идет о самом неврозе. Последний в гораздо большей степени заключается в процессах, несущих компенсацию поврежденной части «Оно», следовательно, в реакции на вытеснение и в его неудаче. Ослабление связи с реальностью является тогда следствием этого второго этапа в формировании невроза, и мы бы не удивились, если бы тщательное исследование показало, что потеря реальности касается именно той части реальности, требование которой повлекло импульсивное вытеснение .

Характеризовать невроз как результат тщетной попытки вытеснения – в этом нет ничего нового, это то, о чем мы постоянно говорили, и необходимость повторить это связана лишь с новым контекстом.

Впрочем, те же трудности возникнут в особенно впечатляющем виде, когда речь пойдет об одном из тех случаев невроза, побудительная причина которых («травмирующая сцена») известна и будет способствовать проявлению способа, которым человек отстраняется от пережитого и предает его амнезии. Я хочу, например, вернуться (4) к случаю, который я анализировал много лет тому назад, к случаю с молодой девушкой, влюбленной в мужа своей сестры, которая, находясь возле смертного ложа сестры, оказывается потрясенной такой идеей: «Теперь он свободен и может жениться на тебе». Это сцена немедленно забыта, и тут же начинается регрессивный процесс, который ведет к истерическим страданиям. Но именно здесь поучительно понаблюдать, каким путем невроз пытается разрешить конфликт. Он обесценивает изменение, произошедшее в реальности, вытесняя требование, связанное с влечением, то есть любовь к зятю. Психотическая реакция заключалась в том, чтобы отрицать (5) смерть сестры.

Таким образом, можно было бы ожидать, что при возникновении психоза имеет место процесс, аналогичный процессу невроза, но, естественно, между другими компонентами. В общем, в психозе также можно было бы выделить два этапа: тогда первый вырывал бы «Я» из реальности, в то время как второй пытался бы возместить ущерб и, следовательно, восстановить отношение с реальностью за счет «Оно». Действительно, аналогичный феномен можно наблюдать и в психозе. Здесь также есть два этапа, из которых второй носит восстановительный характер; но с этого момента аналогия отклоняется в сторону сходства процессов, имеющего намного большее значение. Второй этап психоза также нацелен на то, чтобы компенсировать потерю реальности, но не за счет ограничения «Оно» – как в неврозе за счет отношения к реальности, – а другим путем, намного более автократическим, создавая новую реальность, о которую, в отличие от реальности оставленной, человек больше не ударяется. В неврозе, как и в психозе, второй этап отмечен, таким образом, одинаковыми тенденциями, в обоих случаях они служат божественным вдохновением для могущества «Оно», которое не позволяет реальности ограничивать себя. Следовательно, невроз и психоз оба являются выражением бунта «Оно» против внешнего мира, его неудовольствия или, если хотите, его неспособности адаптироваться к потребности реальности, к «ананке». Невроз и психоз гораздо больше отличаются друг от друга в своей начальной реакции в момент формирования, чем в последующей попытке восстановления.

Изначальное различие находит свое выражение в окончательном результате следующим образом: при неврозе часть реальности избегается через бегство, тогда как при психозе она заново отстраивается. Или еще: в психозе активная фаза восстановления сменяет изначальное бегство, а в неврозе изначальную покорность сменяет последующее бегство. Другими словами: невроз не отрицает (5) реальность, он просто ничего не хочет знать о ней; психоз отрицает ее и пытается заменить. Мы характеризуем как нормальное, или «здоровое», поведение, объединяющее некоторые признаки обеих реакций, которое немного отрицает реальность, что делает невроз, но затем прилагает усилия, чтобы изменить ее, как это делает психоз. Это нормальное адекватное поведение ведет, естественно, к выполнению наружной работы над внешним миром и не довольствуется, как при психозе, осуществлением внутренних перемен. Оно больше не автопластическое, но аллопластическое.

При психозе перестройка реальности направлена на психические остатки отношений, поддерживаемых с ней до этого времени, то есть на следы в памяти, представления и суждения, которые выносились относительно нее до этого времени и посредством которых она была представлена в психической жизни. Но эта связь никогда не была завершенной, она непрерывно обогащалась, изменялась под воздействием новых восприятий. Так, например, для психоза встает вопрос о создании восприятий, отвечающих новой реальности, что достигается самым радикальным способом через галлюцинацию. И если иллюзии памяти, бредовые состояния и галлюцинации принимают чрезвычайно мучительный характер в стольких формах и случаях психоза, и если они сопровождаются приступами страха, то это знак, что весь процесс перестройки происходит в противостоянии с резко враждебными силами. Мы можем составить себе представление об этом процессе по модели невроза, которая известна нам лучше. Здесь мы замечаем, что каждый раз, когда вытесненное влечение пытается прорваться, возникает реакция страха, и что исход конфликта является при этом лишь компромиссом и способен принести лишь неполное удовлетворение. Кажется правдоподобным, что в психозе часть реального, которая была отброшена (7), не прекращает навязывать себя психической жизни, точно так, как это делает в неврозе вытесненное влечение, и поэтому последствия, в общем, одинаковы в обоих случаях. Еще не было предпринято ни одного психиатрического исследования, с тем чтобы осветить различные механизмы, толкающие при психозах к уходу от реальности, так же, как не была оценена степень успеха, который можно ожидать от него.

Следовательно, между неврозом и психозом действительно существует более тесная аналогия: как в первом, так и во втором, задача, предпринятая на втором этапе, терпит частичную неудачу; вытесненное влечение не может предоставить полный субститут (невроз) и то, что представляет реальность, не поддается формированию в удовлетворительном виде (по крайней мере, не во всех формах психических болезней). Но в обоих случаях акценты ставятся по-разному. В психозе акцент полностью переносится на первый этап, который является патологическим по своей природе и может вести лишь к болезни. В неврозе, наоборот, он переносится на второй этап, на неудачное вытеснение, тогда как первый этап может оказаться успешным, и, впрочем, он оказывается успешным бесчисленное количество раз, не выходя за рамки здорового состояния, даже если при этом не обходится без причинения какого-то ущерба и без того, чтобы не остались следы психического расходования, требуемого для этого. Эти различия и, возможно, еще многие другие являются следствием топического различия в изначальной ситуации патогенного конфликта, в зависимости от того, уступило ли «Я» свой привязанности к реальному миру или своей зависимости от «Оно».

Невроз довольствуется, как правило, тем, что избегает соответствующей части реальности и предохраняет себя от встречи с ней. Четкое различие между неврозом и психозом, тем не менее, стирается, потому что при неврозе также не редки попытки заменить нежелательную реальность реальностью, более соответствующей желанию. Это делается возможным благодаря существованию воображаемого мира (8), области, которая была оторвана от внешнего реального мира в момент введения принципа реальности и которая с того времени охранялась от требований жизненной потребности как «заповедник», не недоступный для «Я», но имеющий с ним лишь расслабленные связи. Невроз черпает из этого воображаемого мира материал для новых конструкций своего желания и обычно находит его путем регрессии в реальное прошлое, удовлетворяющее его в большей степени.
Почти с уверенностью можно сказать, что воображаемый мир играет такую же роль в психозе, что здесь он также образует заповедник, откуда могут браться сырье, модель для строительства новой реальности, но новый воображаемый внешний мир психоза хочет занять место внешней реальности, тогда как при неврозе ему нравиться опираться, как в детских играх, на часть реальности – другой, чем та, от которой он вынужден был защищаться, – он придает ей особую важность и тайное значение, которое, часто неточно, мы называем символическим. Вот почему в неврозе, как и в психозе, не следует рассматривать только вопрос потери реальности, но следует также исследовать вопрос субститута реальности.

(1) «Невроз и психоз» (1923)
(2) Realeinflusses
(3) Realitätsverlust
(4) в «Исследованиях истерии» (1895)
(5) verleugnen
(S) realenNot
(7) drangt
(8) Phantasiewelt


Перевод с французского на русский В. Ховхуна
]]> Конференция в Лувене (Бельгия) 13 октября 1972г. http://www.freudlacan.org/index.php/2005/10/04/51-13-1972 2005-10-04T10:23:39+02:00 ru Генри Фринье Тексты Лакана - аплодисменты при входе Жака Лакана в зал – « …Итак, я ограничусь несколькими словами, и затем вы возглавите заседание». …Жак Лакан: А!
Вступительное слово бельгийского гостя:

«Дамы и господа, я думаю, что в данном случае было бы слишком мало и одновременно слишком много сказать, что положиться на классическую формулу, которая заключалась бы в том, чтобы вам сказать, что Жака Лакана не надо представлять. Тем не менее, мы его представляем в данном слу