Психоанализ - Фрейд и Лакан

ЭНЦИКЛ. Согласно первой топографии психического аппарата, З. Фрейд называет бессознательным инстанцию, состоящую из вытесненных элементов, которым было отказано в доступе к инстанции предсознательного-сознательного. Эти элементы являются представителями, образованными под влиянием влечения, которые подчиняются механизмам первичного процесса.

Во второй топографии термин бессознательное характеризует инстанцию Оно и применяется частично к инстанциям Я и Сверх-Я.
С точки зрения современного психоанализа бессознательное является местом знания, состоящего из буквенного материала, самого по себе лишенного значения, отвечающего за организацию удовольствия и регулирующего сновидение, восприятие, а также значительную часть органической экономики. Это знание имеет причиной тот факт, что сексуальное отношение не может быть понято как естественное отношение, поскольку мужчина и женщина существуют только через речь.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ В ПЕРВОЙ ТОПОГРАФИИ. Проблема бессознательного «в меньшей мере психологическая проблема, чем проблема самой психологии», говорит З. Фрейд в Толковании сновидений (1900), ведь опыт показывает, что «самые сложные и самые совершенные мыслительные процессы могут протекать не возбуждая сознание. С этой точки зрения именно сознательные психические явления составляют наименьшую часть психической жизни, не будучи, вместе с тем, независимыми от бессознательного». Термин бессознательное применялся еще до Фрейда для обозначения всего несознательного. Фрейд же отходит от предшествующей психологии, обращаясь к метапсихологическому представлению, то есть описанию психических процессов в динамическом, топическом и экономическом отношении. Именно топическая точка зрения позволяет определить бессознательное. Психическая топография не имеет ничего общего с анатомией, она ссылается на места в психическом аппарате. Последний является «как бы инструментом», состоящим из независимых систем, или инстанций. Психический аппарат построен по модели рефлекторного аппарата, одно из окончаний которого воспринимает внутренние или внешние стимулы, находя их разрешение на другом, моторном, окончании. Именно между этими двумя полюсами функция памяти аппарата и реализуется в форме мнемических следов, оставленных восприятием. Сохраняется не только содержание восприятий, но и их ассоциации, например по совпадению во времени, сходству и т. д. Одно и то же возбуждение фиксируется отныне разными способами во многих слоях памяти. Поскольку функции памяти и восприятия связаны отношением исключения, следует признать, что наши воспоминания изначально бессознательны.

Изучение истерических симптомов, равно как и формирования сновидений требует предположить две психические инстанции, одна из которых подчиняет деятельность другой своей критике и, в случае чего, преграждает ей доступ к сознанию. Система, отвечающая за критику, будучи экраном между критикуемой инстанцией и сознанием, оказывается на моторном окончании и называется предсознательным, в то время как термин бессознательное будет относиться к системе, которая расположена больше сзади и способна достичь сознания лишь проходя через предсознательное. Таким образом, психический акт проходит через две фазы; сначала через бессознательное, а если он отодвинут цензурой, то он вытесняется и должен оставаться бессознательным.

Замечательно, что только репрезентации можно называть «бессознательными». Влечение, которое никогда не бывает предметом сознания, может быть только «представленным» как в бессознательной, так и предсознательной системах через репрезентацию, то есть через вложение, основанное на следах памяти. Сами аффекты смещаются, присоединяются к другим репрезентациям, но не вытесняются.

Репрезентация бессознательной системы не инертна, она заряжена энергией. О ней можно сказать, что она «разряжается» через предсознательную систему. Из этого следует, что переход какой-либо репрезентации из одной системы в другую сопровождается изменением состояния энергии импульсного вложения: свободно-подвижной, то есть стремящейся к разрядке по самому быстрому пути в предсознательное, связанной, контролируемой в своем разряжающем движении в предсознательное. Это различие в состоянии энергии соответствует различию между первичными и вторичными процессами. Следует также признать существование контрвложения, с чьей помощью предсознательное защищает себя от прорыва бессознательных репрезентаций и организует первоначальное вытеснение, вытеснение, в ходе которого психический представитель влечения поначалу получает отказ заняться им со стороны предсознательного и с которым влечение остается неизменно связанным. Первоначальное влечение является, таким образом, притягательной силой предсознательных репрезентаций.

Лишь благодаря изучению порождений бессознательной системы мы можем попасть в ее владения. В действительности, не бывает вытеснения без возврата вытесненного: без симптомов, являющихся образованиями бессознательного. Ядро бессознательного составляют представители влечения, которые стремятся к освобождению своего заряда, то есть «желания». Бессознательные желания независимы и существуют бок о бок без всякой синтаксической связи: мысли в сновидении не могут обеспечить логическую связь. В то же время сновидение «превосходно соединяет противоположности и представляет их в одном объекте. Поэтому трудно понять, выражает ли элемент сновидения [...] положительное или отрицательное содержание в мысли сновидения».

Беря свое начало в детском возрасте, бессознательные желания постоянно активны, и если можно так выразиться, бессмертны. Бессознательные процессы вневременные, они «ни изменяются, ни упорядочиваются во времени». Они «первичны», то есть подчиняются принципу удовольствия; с этого момента бессознательные репрезентации подчиняются законам смещения и сгущения, особенно ощутимым в работе сновидения: сгущение позволяет накапливать в одном репрезентативном элементе вереницу мыслей, причем этот процесс затрагивает также слова, трактуемые часто по омофонии и ассонансу как вещи; смещение же указывает на направленность мыслей сновидения на элемент, кажущийся наименее значительным.

Вопрос автоматизма повторений, управляющего психическим аппаратом за пределами принципа удовольствия, а также трудности, возникающие вокруг понятия Ich (Я и/или субъект), частью сознательного, частью бессознательного, побудили Фрейда отказаться от этой первой топографии. Термин бессознательный начинает указывать на возможный признак новых инстанций Оно, Я и Сверх-Я. Бессознательное было пересмотрено Ж. Лаканом в качестве основополагающего понятия психоанализа, которое постфрейдовский психоанализ пытался стереть.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ – ДИСКУРС ДРУГОГО. С точки зрения Лакана, косность постфрейдовского психоанализа обусловлена забвением того, что психоаналитический опыт – это опыт, в котором субъект сталкивается с правдой своей судьбы, связанной с вездесущностью дискурсов, через которые происходит его становление и локализация. Поскольку не бывает правды и значения вне пределов поля слова и языка, следует признать существование, вне межчеловеческих отношений, гетерономии символического порядка. Если всякое слово имеет свой адрес, то открытие Фрейда дополняется отличием между себе подобным, другим, с которым субъект идентифицирует себя в диалоге, и Другим, местом, где перед ним встает вопрос его существования, касающийся его пола и его случайности в бытии, вопрос, связанный с символами размножения и смерти. Этот вопрос с очевидностью указывает на детерминацию символического закона, который лежит в основании брака и родства, закона, которому Фрейд отвел место центрального мотива в бессознательном под названием Эдипова комплекса. Этот закон тождественен порядку языка, ведь именно посредством наименований отношений родства и запретов и завязывается нить потомства. Следовательно, субъект занимает место Другого, будучи в зависимости от того, что организуется как дискурс, и попадая в символическую цепочку, где им играют как пешкой: бессознательное – это дискурс Другого.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ СТРУКТУРИРОВАНО, КАК РЕЧЬ. Дискурс Другого – это цепочка дискретных элементов, которые существуют в настолько радикальной по отношению к субъекту отличности, как «отличность иероглифов, остающихся нерасшифрованными в безлюдье пустыни» (Сочинения, 1966). Эта цепочка постоянно стремиться интерферировать в разрывы, образовавшиеся в реальном дискурсе, и составляет симптом. Настойчивость цепочки, этой фрейдовской фигуры повторения, демонстрирует, что природа символической памяти подобна природе мыслительной машины; но то, что выражает здесь настойчивость, требует своего признания. У самого основания речи существует измерение, указывающее на что-то «по ту сторону принципа удовольствия». Опираясь на идеи лингвистики, выдвинутые Ф. де Соссюром и Р. Якобсоном, Лакан показывает, что в законах, управляющих бессознательным, можно обнаружить существенные моменты, которые открываются на уровне цепочки реального дискурса: бессознательное структурировано, как речь, что не означает, что оно структурировано, как язык. Известно, что существенные нововведения структурной лингвистики связаны с различием между означающим и означаемым, при том, что означающее образует систему языкового материала с синхронической структурой, где каждый элемент выполняет свою функцию (Лакан говорит «свое предназначение»), в той мере, в какой он отличается от других. Между тем, психоанализ позволяет выдвинуть идею о первостепенном положении означающего относительно означаемого, при том, что оба порядка разделены чертой, непроницаемой для значения: следует отказаться от иллюзии, что означающее представляет означаемое; так, означающие «мужчина» и «женщина» не отсылают к понятиям мужчины и женщины, но к различию тех мест, которые отведены одному и другому символическим, то есть фаллическим, законом: вот почему «мотивы бессознательного ограничиваются сексуальным желанием». Но структура речи не сводится только к структуре синтаксической горизонтальности и синтагматического сочленения: вертикальная толщина тропического измерения – с его главными фигурами метафоры, когда слово употребляется вместо другого, и метонимии, выражающейся в связи между словами, – позволяет путем перестановки и элизии создавать новые значения. Таким образом, метафора и метонимия уподобляются смещению и сгущению: симптом есть метафорой, а желание – метонимией.

СУБЪЕКТ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО. Порождения бессознательного свидетельствуют, что на его уровне протекают «мысли». Следует различать субъект высказывания – грамматическое подлежащее, связанное с внешним аспектом, – который рассуждает логически, но не мыслит, и субъект выражения. Если порождения бессознательного характеризуются как способом преодоления препятствий, так и способом своего обнаружения, следует допустить, что бессознательное имеет прерывную структуру, структуру трещины, закрывающейся сразу же после того, как она появляется, структуру временного пульсирования, в которой субъект выражения едва замечает себя в течение какого-то мгновения: того мгновения, когда он упускает вечно исчезающий предмет желания. Между тем, субъект бессознательного, в сущности, не имеет голоса. Дифференциальная структура означающего предполагает, что субъект представляется означающим, господствующим над другим означающим, что имеет своим следствием исчезновение субъекта. Таким образом, субъект приходит в оцепенение, он становится всего лишь означающим, в то самое время, когда его призывают заговорить. Он может лишь дать понять что-то в момент возвращения вытесненного: так объясняется то, что сновидение – это ребус, то есть пиктографическое выражение без установленного алфавита, выражение, состоящее их двусмысленных, неустойчивых элементов, за исключением сексуальной символики; мысли сновидения, не будучи произвольными, не могут привести к определенному смыслу, потому что ускользает их центральный момент – их причина: то, что Лакан называет реальным.

БУКВА. Функциональной единицей в организации бессознательного выступает не фонема, – у бессознательного нет голоса – а буква, которая благодаря своей локализуемой и дифференциальной природе предлагает себя в качестве чистого символа. Другими словами, она знаменует убийство объекта символом. Между тем, ее материальность побуждает субъект расценивать ее как знак утраченного объекта, и даже как сам объект. Таким образом, слова рассматриваются как вещи, то есть как то, что представляет ценность своим плетением и своими буквенными связями, как это имеет место с поэзией. Они готовы члениться и подчиняться цезуре в соответствии с игрой в «яязык», в которой субъекту бессознательного удается дать понять о себе, а симптому – написаться. Таким образом, элементы бессознательной цепочки, – буква или означающая последовательность – будучи сами лишенными значения и цезуры, приобретают ценность оттого, что могут вторгаться в артикулируемую речь в качестве знаков запрещенного желания, используя по преимуществу окольный путь в виде буквы.

ТОПОЛОГИЯ. Следует отделаться от представления о бессознательном как о каком-то внутреннем пространстве, противопоставляемом внешнему. Бессознательное характеризуется пограничной топологической структурой: зияние бессознательного при его раскрытии и закрытии имеет структуру, изоморфную по отношению к структуре влечений, избирательно опирающихся на те зоны тела, которые содержат границу. Эту топологию можно отнести к топологии ленты Мёбиуса: возникновение в реальном дискурсе образований бессознательного не нуждается ни в каком пересечении границы, но постоянно выступает как бы обратной и лицевой сторонами ленты Мёбиуса: разрыв, произведенный толкованием, ведет к появлению бессознательного как обратной стороны ленты.