Психоанализ - Фрейд и Лакан

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ. Если именно гипотеза бессознательного составляет психоанализ как таковой, то её развитие полностью зависит от его размышления о языке. Можно действительно утверждать, что именно потому, что человек - существо говорящее, он может иметь бессознательную мысль; можно добавить, что именно речевая структура позволяет осознавать организацию бессознательного ("бессознательное, говорит Лакан, структурируется как язык"); наконец, именно в риторике речи как можно лучше слышатся проявления бессознательного.

Именно с них, впрочем, и следовало бы начать. Когда некий господин, беседуя с дамой (Фрейд, Психопатология повседневной жизни), её спрашивает: "Вы видели выставку дома Вертхейм? Она очень хорошо декольтирована", мы знаем, что это надо расценивать как ляпсус. Не обязательно желание господина является особенно бессознательным здесь: ещё в начале вечера он восхитился декольте дамы. Но этот пример интересен для Фрейда на другом основании. "Само собой разумеется, добавляет он, что слово выставка принимает, в купе с этим ляпсусом, двойной смысл. В итоге то, что, даже до ляпсуса, позволяло желанию выказать себя, хотя сам господин его не ощущал, то, что ляпсус заставляет только определять как таковое, это двойной смысл слова выставка. Именно такие замечания как эти могут нас заставить понять, в каком смысле язык является условием бессознательного. Бессознательное - это не таинственное существо, скрытое в каждом из нас. Чаще всего, оно проявляет себя, не вызывая у нас настороженности. И оно это делает именно на уровне "двойного смысла " слов, или, лучше, на уровне полисемии означающих*.

ВОПРОС СМЫСЛА, ПРОТИВОПОСТАВЛЕННОГО ПЕРВОНАЧАЛЬНЫМИ СЛОВАМИ. Этот тип анализа Фрейд собирается осуществить во многих записях, а именно в своем анализе симптома. После своего труда по истерии (З. Фрейд и Й Бройер, Этюды по истерии), он различает два способа образования симптомов. Если иногда симптом может образовываться как простое напоминание мучительных обстоятельств, то имеется и второй способ образования, механизм которого отчётливо речевой. Речь идет о символизации. Таким образом, женщина в возрасте сорока пяти лет видит, как у неё вновь появляется сверлящая боль во лбу, которая появилась впервые в пятнадцать лет, в то время как она была уложена в постель под присмотром строгой бабушки.


То, что она сможет об этом сказать, с взрывом смеха, сопровождаемым немедленным облегчением, так это то, что эта бабушка на нее смотрела пронизывающим взглядом. Мы видим здесь, как симптом хочет высказать - в буквальном смысле - страх девушки.

Между тем именно в анализе ляпсусов, неудачных поступков, и главным образом сновидений, формаций* бессознательного в целом, Фрейд собирается пойти дальше всего в том, что составляет нечто вроде использования психоаналитической теории языка. Отметим по этому поводу, что он не уверен, что будет возможно систематизировать то, чем стала бы эта теория. Но внимательный читатель может схватить то, как она работает в особых анализах Фрейда или Лакана.

Сновидение* представляет собой привилегированное поле. Вначале именно по поводу сновидения Фрейд описал механизмы конденсации* и перемещения*, которые Лакан должен был приблизить к метонимии* и метафоре*. Но особенно в сновидении аналитик обнаруживает лучше всего характерные действия первичного процесса, поскольку он характеризует систему бессознательного. Фрейд смог установить, что «сновидение, похоже, игнорирует нет. Оно отлично объединяет противоположности и представляет их в одном объекте». Так могут сосуществовать, направленные на один объект, ненависть и любовь, желание и отвращение. Однако этот тип тезиса, казалось, требовал дополнения, касающегося самого языка. Что же в языке делает возможной эту операцию? Что является причиной того, что одно и то же слово может выражать одну идею и идею ей противоположную?

Именно под воздействием этого вопроса Фрейд должен был уделить наибольшее внимание изучению Карла Абэля, "О смысле, противопоставленном первоначальным словам". Он утверждал, что в наиболее древних языках, мы находим очень большое число слов с двумя значениями, из которых одно высказываемое точно противоположно другому. Таким образом, функционирование бессознательной речи присоединилось бы здесь к первоначальному функционированию языка. (З. Фрейд "О смысле, противопоставленном первоначальным словам" в «Тревожная странность и другие эссе»).

Конечно, труд Абэля, так же как статья Фрейда, широко обсуждались. E. Бенвенист, например ("Замечания к функции языка во фрейдовском открытии" в "Проблемах общего языкознания 1"), думает, что, если мы хотим найти точки соприкосновения между аналитической теорией бессознательного и лингвистической теорией, то надо искать скорее на уровне риторики, то есть на уровне стилистического анализа речи. Мы встретим там многочисленные формы, описанные к тому же Фрейдом, и в особенности некоторые формы, основанные на антифразе. Взамен, на уровне семантической истории слов, точная проверка аннулировала бы теории Абэля. E. Бенвенист обсуждает всё это в довольно общем плане, утверждая, что а priori маловероятно, чтобы язык ускользнул от принципа противоречия, затрагивая одним и тем же выражением два взаимоисключающих или просто противоположных понятия". И он обсуждает также близко особенные примеры, приводимые Абэлем: если мы приписываем латинскому слову altus два противопоставленных смысла ("высокий " и "глубокий"), то это потому, что мы забываем, что понятие altus определялось в латинском языке снизу вверх, независимо от позиции наблюдателя.

Все это между тем далеко от того, чтобы быть абсолютно убедительным. Такой лингвист как М. Арривэ, например ("Язык и психоанализ, языкознание и бессознательное"), смог отметить, что Бенвенист при этом, в конечном счете, встречает, после поворота, тот же самый тезис, который он думает, что критикует. Когда по поводу латинского слова sacer (священный, а также проклятый), он утверждает, что именно условия культуры определили по отношению к «сакральному» предмету два противоположных отношения", то не уместнее ли было бы обнаружить в этих «двух противоположных отношениях» два противопоставленных означаемых, проявленных одним и тем же означающим? Мы все знаем, что каждый может запросто сказать "как это, умно! " чтобы дать понять, что он оказался перед совершенно глупым действием. Мы найдем в книге Арривэ, вне поля стилистики, многих других примеров "механизмов, которые дают означающим единицам возможность означать две противоположности".


БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, СТРУКТУРИРУЕМОЕ КАК ЯЗЫК. Вопрос двойного смысла слов может показаться частным. Он иллюстрирует, между тем, значимость для психоанализа размышлений о языке, то есть, в итоге, о самом поле, где он действует: именно слово, давайте не будем забывать об этом, является деятельным в лечении. В этом смысле, довольно удивительно видеть, что один единственный Лакан должен был действительно уступить всю свою площадь этому полю. Дело не в том, что не существует, вне лакановского психоанализа, интересных работ по языку (см., например, коллективный сборник "Психоанализ и язык", Bordas 1977, и в частности переиздание " Язык и шизофреник ", автор W.R. Bion). Но именно у Лакана мы находим одновременно очень широкую и очень точно обозначенную перспективу, когда он утверждает, что "бессознательное структурируется как язык". Эта перспектива ясно присутствует во многих статьях этого словаря (см., например, означающее, или еще, в статье высказываемое, то, как Lacan пользуется вкладом Дамурета и Пишона в несоответствующее). Но она требует, чтобы вопрос был поставлен как таковой. Главный вопрос касается статуса, который при этом имеется у того, что появляется вначале как сравнение. Идет ли речь главным образом об аналогии, даже о гомологии, когда механизмы бессознательного только подобны механизмам языка? Или отношения являются более тесными, когда бессознательное сразу уподобляется речи, или даже языку? Действительно, каждый у этих двух тезисов мог бы без сомнения иметь свою долю правды.


Как рассматривать первый? Мы можем обратиться для этого к фундаментальному тезису де Соссюра, согласно которому в речи (или более точно в языке), имеются лишь различия. Неважно, что такой-то пишущий может написать t с вариантами. Главное, чтобы можно было её отличить от а, от 1 и т.д. Лакан, начиная с этого, идёт дальше. Он подчеркивает, что не только означающее отличается одно от другого, но что оно отличается от самого себя. Если я говорю "мой дедушка является моим дедушкой", "дедушка" приобретает в каждом из этих двух случаев, особенное значение. Например, первое может отослать к индивиду, о котором я только что отозвался в высшей степени плохо, в то время как второе будет при этом признавать, что этот гнусный индивид остаётся отцом моего отца.


Если означающее как таковое, никогда не может быть затронуто однозначным значение, чем это может интересовать психоанализ? Надо отметить, что при лечении субъект не прекращает попыток идентифицировать себя и что, по-за воображаемыми идентификациями, эта идентификация - всегда идентификация означающего. Сказать, в этом случае, что означающее имеет значение только как разница, это значит сказать, что это всегда не то особенное содержание, которое приобретает решающее значение. Надо всегда подчеркивать именно формальный размер, а ещё точнее площадь, которую занимает такое означающее в такой означающей цепочке. Тем не менее, всё это может иметь в этом случае частично метафорическое значение. Так как, при лечении, субъект также привязывает одни значения к другим. При этом могут сказать, что именно потому, что психоаналитик внимателен, прежде всего, к этому формальному размеру - площади изложений, повторений, и т.д., он и придаёт тому, что он слышит означающий размер. Короче говоря, он слышит бессознательное как "структурируемое как язык" поскольку он внимателен к размеру разницы и повторения. Давайте добавим так же, начиная с этого, что этот формальный размер отсылает не только к размеру означающего, но к размеру буквы.* Действительно, именно на уровне буквы надо расположить основной элемент бессознательного, поскольку он сам по себе лишен смысла и поскольку он приобретает своё значение в зависимости от своего позиционного соединения.


Имеется, между тем, другое возможное чтение афоризма о бессознательном, "структурируемом как язык". Неоднократно Лакан возвращался к факту, что каламбур – важность которого, по поводу символизации, мы видели в самом определении бессознательного – всегда зависел не только от языка в строгом смысле слова, но даже точнее от данного языка. Только во французском языке возможны « deux » se « d'eux », со всеми двусмысленностями, которые этот каламбур позволяет. В этом смысле Лакан будет говорить о " Lalangue ", слитое в одно слово, чтобы подчеркивать значение, которое принимает для каждого субъекта отдельный язык. Не надо считать, тем не менее, что бессознательное является националистическим. Опыт показывает, что, очень часто, сюда примешиваются лингвистические элементы, заимствованные в самых различных языках, как это показывают некоторые.

Ролан Шемама
Перевод с французского Татьяны Пятаченко