Психоанализ - Фрейд и Лакан

Один из его одноклассников, Луи Лепринц Рэнге, вспоминал о незаурядных способностях Лакана к математике, которыми он отличался в годы учебы. Провинциальный юноша был введен в столичную светскую жизнь и покорен ею. Однако светский образ жизни не помешал ему обогатить солидное медицинское образование эклектическим, однако лишенным вского любительства интересом к самым различным наукам: к литературе и философии [к философам досократовского периода, Платону, Аристотелю, Декарту, Канту, Гегелю, которых он изучал с Кожевым. Он также интересовался Марксом, в большей степени, чем Бергсоном или Блонделем], к средневековью, преподаваемому Гилсоном, к антропологии [Мосс], к истории [Марк Блок и Аналлы], к лингвистике [Ф. де Соссюр], к точным наукам [в частности, к логике, преподаваемой Б. Русселом и Кутюра]. Первой публикацией Лакана в 20х годах было стихотворение Маяк Нойи, классическое произведение, написанное в александрийском стихе. Читается оно с удовольствием, наверное потому, что содержание главенствует над формой. К общению с сюрреалистами добавилось также изучение психиатрии, что поставило Лакана на границу между двумя этими кругами. Позже он скажет, что апология любви представилась ему непреодолимым тупиком, в которое зашло движение, возглавляемое А. Бретоном.Вышедшая в свет в 1932 году докторская диссертация Лакана по медицине О паранойном психозе и о его связях с личностью явилась клинической иллюстрацией возможностей, которые таит в себе любовь, когда она вознесена до своего апогея. О чем свидетельствовал, например, удар ножом, нанесенный Эме известной личности, которая в качестве его идеала впитывала его либидинальные желания. Однако эта работа резко отличалась от исследований французских психиатров того времени, видевших в паранойном психозе осложнение черт, характеризующих по их мнению паранойный характер. С. Г. де Клерамбо, единственный учитель, который мог бы поддержать его и признание к которому Лакан пронес через всю жизнь, отрекся от него, обвинив в плагиате. Вот в каких условиях работал Лакан до конца своей жизни: независимость хорошо аргументированной мысли, служившей мишенью для нападок учителей, которым она противоречила, указывая на несостоятельность модных течений, а также нежелание превратиться в гордеца–одиночку. Изучение паранойи убедило его в том, что черты, которые больной неприемлет в окружающем мире, в действительности являются его собственными, ему неизвестными чертами. Другой его ранний текст Oб утверждении преждевременной уверенности, иллюстрируя один софизм, подчеркивает, что индивидуальное спасение — это не частная проблема отдельной личности, а результат хотя и конкурентной, но всеобщей умственной деятельности. В последствии ученики упрекнут его в том, что ему нечего было предложить им, кроме интеллектуальной честности: пусть каждый сделает из этого свои выводы.

Как скажет позже Лакан, подробное феноменологическое описание конкретного клинического случая, представленное в его диссертации, привело его к психоанализу, являющемуся единственной возможностью определить значение другого в построении своего Я. Знакомство с берлинскими психоаналитиками после 1933 г., остановимшимися в Париже по дороге в Соединенные Штаты, дало ему возможность познакомиться с некоторыми из них. Однако он сблизился с Р. Ловенштейном больше, чем с А. Хеснардом, Р. Лафоном, Э. Пишоном или даже с принцессой Бонапарт. Письмо, адресованное им Ловенштейну в 1953 году, в период разрыва с Институтом психоанализа, опубликованное много лет спустя, свидетельствует о доверии Лакана к своему психоаналитику, основанном на пресущей им обоим интеллектуальной честности. Тем не менее, это качество не помешало его корреспонденту, находящемуся в то время в Соединенных Штатах, отречься от него перед своими коллегами.

Французский психоаналитический пейзаж того времени был организован, как это часто происходит в наших деревнях, вокруг колокольни. Не будет оскорблением его участникам сказать, что каждый, казалось, являлся представителем своей группы и осуществлял наблюдение за венским продуктом, импортированным из города–космополита: Хеснард был врачом в королевской больнице, Лафон ступил на стезю сотрудничества, Пишон проповедовал идеи Морра. И только Мария Бонапарт сохранила к фрейду «трансферентную» привязанность, которую она пронесла через всю жизнь. Именно она была единственной, с кем встретился Фрейд в Париже в 1939 году по пути в Лондон.

Казалось, что в определенных кругах от молодого человека из хорошей семьи ждали, что он будет способствовать изобретению французского подхода в психоанализе. В очередной раз разочарование, наверное, было обоюдным. В последнем издании «Французского журнала психоанализа», в единственном номере, вышедшем в 1939 году, появился критический отзыв Пишона о статье Лакана «О семье», опубликованной во «Французской Энциклопедии». Отзыв был напечатан по просьбе Анатоля де Монзие и сетовал на стиль, больше отмеченный немецкими идиотизмами, чем общеизвестной французской ясностью изложения. После войны мы находим след Лакана в 1945 году со статьей, восхваляющей «Английскую психиатрию в годы войны».

Очевидно, что Лакану было крайне трудно найти свое место. После 1920 года Фрейд ввел понятие, которое он назвал «второй ступенью». Это положение о том, что Я (нем. Das Ich) является регулирующей инстанцией между Этим (нем. Das Es), являющимся источником влечения, Сверх–Я (нем. Das Uber-Ich), являющимся агентом моральных установок, и реальностью (местом, где все происходит). Усиление Я, позволяющее «гармонизировать» эти течения у невротика, может явиться целью лечения. Лакан же приходит в психоаналитические круги с совсем иным положением: «Я, – пишет он, – строится по образу своего ближнего и, прежде всего, благодаря образу, отраженному в зеркале». Либидинальная инвестиция этой первичной «хорошей» формы («хорошей», так как она заменяет недостатки моего существования) станет матрицей последующих идентификаций. Незнание прорастает в моем интимном мире и при любой попытке изменить его я найду не себя, но другого. Также как и жгучая ревность к этому незнакомцу, который своим желанием создает мои объекты и в то же время похищает их у меня. Именно в качестве этого другого я познаю мир: таким образом, паранойная черта является естественной составляющей организации Я. «Стадия зеркала как основа функции Я», представленная в 1936 году на Международном конгрессе психоанализа не встретила иной реакции кроме звонка Э. Джонса, обрывающего слишком продолжительное выступление. Когда это выступление было повторено в Цюрихе в 1949 г., оно вызвало не больше энтузиазма, чем в первый раз. Безусловно, тезис Лакана противоречит спекулятивной традиции, идущей от Платона, которая соединяет поиск истины с поиском личности, проходящим через определение идеала. Утверждение Лакана о паранойном характере «сходства с самим собой» не могло не противоречить такому подходу. Однако это утверждение не просто дополнение к известному ранее. Оно носит экспериментальный характер и использует результаты исследований, проводимых в различных областях животной и человеческой физиологии, изучающих органические реакции на восприятие себе подобного. Но особенно важным является то (хотя это и умалчивается до сих пор), что этот подход иллюстрирует овладение ребенком языком на ранних стадиях. Если замечательное открытие «стадии зеркала» и не является прямым результатом аналитической практики, оно основано на изучении языка, которое хоть и исходит от лингвиста, однако экспериментируется при лечении в качестве ретроактивной дедукции, во всяком случае, если верно утверждение о том, что произнесенное слово начинается с осознания этой идеализации, хотя и условия и порядок его генезиса остаются неизвестными. Воображение, характеризующее эту стадию, имеет определенный либидинальный заряд только потому, скажет Лакан, что оно порождает — посредством этого первичного Я — протест против главного недостатка с помощью которого слово подчиняет себе «речебытие», устанавливающее принцип: я есть, потому что я говорю.

Если язык — это система дискретных элементов, смысл которой заключен не в их позитивном, а в их дифференцированном характере, как это показал Ф. де Сосюр. Таким образом, язык лишает биологический организм, подчиняющийся только законам природы, доступа к позитивности. Единственное, что остается этому организму в пространстве между двумя элементами — это освещенный экран воображения, первый запечатленный образ: Я. Аналитическая практика является испытанием результатов этого лишения языком природных особенностей, заложенных в организме. Требования тела перестроены в соответствии с необоснованным требованием объекта, и поэтому не могут быть удовлетворены. Потребности тела изменяются из–за того, что находят успокоение только в их неудовлетворенности. Влечения тела оказываются организованными в грамматическом порядке. Желание тела выражается в фантазме, отрицающем Я и идеал, нарушая их стыдливость поиском объекта, обладание которым вызвало отвращение. Место, откуда исходит это желание, называется бессознанием. Возможность понять, что это желание исходит от него самого, позволяет субъекту избежать психоза. Таким образом, язык является символом того, от чего субъект отказывается: контроль над своей сексуальностью, например, в обмен на наслаждение, рабом которого он становится. Да, но о каком наслаждении идет речь ?

Действительно, как свидетельствует заявление Лакана, поразившее как его сторонников, так и его противников, сексуальных отношений не существует. Он хотел напомнить этой формулировкой (шокирующей, так как она противоречит двадцати векам религиозной веры), что если желание связано с пространством между двумя элементами, с пространством, скрытым экраном, на который проектируется возбуждающая форма, то отношения всегда имеют место только с образом. С образом чего ? C образом того, что придает значимость языку, то есть с Фаллосом (причина панэротизма, которую ставили в вину Фрейду). Именно поэтому женщина страется представить его, притворяясь, что она им является (это женский маскарад), в то время как мужчина притворяется, что он им обладает (это мужской комизм). Если бы отношения должны были иметь место, они бы осуществлялись в воображении с Фаллосом (экспериментальная истина гомосексуалиста), а не с женщиной, которая как таковая не существует. Пространство между двумя элементами указывает также на место. Другое. Другим оно является, т. к. с ним никакие отношения невозможны. Женщина (любая женщина) не может найти здесь то, что дало бы смысл ее существованию и сделало ее женщиной. Кстати, хорошо известно распространенное беспокойство женщин о смысле их существования и их желание иметь сына, которому не придется доказывать обоснованность своего существования. Категория Другого имеет основное значение среди оригинальных положений Лакана, так как она указывает прежде всего на пустое место в пространстве между двумя элементами. Она также обладает потенциальной возможностью использовать все элементы языка. Это позволяет услышать субъект, который я не могу не признать как свой собственный, хотя и не заставляю его высказаться и даже не знаю, чего он хочет: это субъект бессознания.

Таким образом, означающее (S1), скажет Лакан, это то же, чем является субъект ($), для другого означающего (S2). Однако то, что этот последний (S2) приходит из Другого места, указывает на него как на симптом, если верно то, что он неизбежно разочарует мой зов и испортит отношение.

Символ же указывает кому–то на что-то (так, «дым указывает на огонь, шрам — на рану, а приток молока у женщины — на рождение ребенка», — говорят стоики). В присутствии же вещи, Я исчезает. Формула фантазма, выведенная Лаканом $ <> a (перечеркнутое S пронизывает маленькое a), соединяет существование субъекта ($) с потерей вещи (a), то что теория определяет как кастрацию. Возможное появление в моем восприятии конкретного потерянного объекта, который утверждает меня как субъекта в бессознательном желании, стирает его, оставляя мне лишь тревожное беспокойство, свойственное субъекту (с–убъекту).

Таким образом, значительное изменение в спекулятивной традиции не могло не остаться незамеченным. Утверждение о том, что означаемое имеет не указательную функцию, а функцию представления, причем представления не объекта, а субъекта, не является обычным добавлением к ранее определенным традицией положениям. Данное утверждение не голословно, поскольку оно основано на практике, которая может быть подвергнута проверке и повторена другими.

Что же касается преобразования означаемого в знак, указывающий на вещь, интересно заметить, что вышеприведенные примеры, заимствованные у стоиков, указывают на нечто, к чему они все собственно и обращаются в их «мочевой», «кастрирующей» и «оплодотворяющей» метафоричности: к Фаллосу. Если он является причиной невозможности сексуальных отношений, то следует сказать, что еще одна категория — дополняющая как символическую категорию, так и категорию воображения, — а именно категория реальности, является невозможной. Речь тут не идет ни о невозможном в знании, присущем кантовскому ноумену, ни о невозможном в выведении заключений, свойственном логикам (когда они ломают голову над теоремой Годеля). Речь идет о невозможности символики уменьшить пустоту, автором которой она является, поскольку стараясь умньшить ее, она лишь увеличивает ее. Ответом же реальности на все попытки заставить его ответить является «ничто». Такое отношение к реальности рвет со слишком классическими подходами: позитивным рационализмом, скептицизмом или мистицизмом.

«Scilicet» (Ты можешь знать) — вот название, которое Лакан дал своему журналу. Знать что, как не объект, которым ты затыкаешь дырку (пустоту) в другом и превращаешь невозможное в наслаждение, которое сохранит его следы. Продвинешься ли ты достаточно далеко в своем знании, чтобы знать каким объектом ты являешься ? Как бы то ни было, психоаналитический подход хорошо вписывается в традицию рационализма, хотя и сообщает ему, благодаря категориям воображаемого и реального, значимость и последствия, о которых он не мог подозревать, и исчерпать которые он не способен. Безусловно можно было наверняка предвидеть реакцию, которую не могла не вызвать эта встряска (Лакан бы сказал «мозговая перетряска»), и это несмотря на то, что она основывалась на учении Фрейда и на его практике. Такие последствия объяснимы тем, что Лакан порывал с привычными такими удобными ментальными установками. В действительности же это можно объяснить природой логического обоснования положений Лакана, по сути являющегося неевклидовой топологией, утверждающей, что стадия зеркала указывает на то, что общность мысли и нашей интуиции должны миражу нарциссизма.

В 1953 году, несмотря на то, что он являлся президентом Психоаналитического Парижского общества, которое, кстати, всегда довольно холодно относилось к Фрейду, Лакан подал в отставку. Вместе с Д. Лагашем, Ж. Фавез–Бутонье и Ф. Дольто, которые поступили точно также, он основал Французское психоаналитическое общество. Поводом для разрыва послужило решение Парижского общества об основании психоаналитического Института, который должен был давать дипломированное образование и был бы устроен по образу и подобию медицинских факультетов. Трудно поверить в то, что его члены не догадывались об опасности, которую таит в себе навязанное таким образом знание. Хотя истинное положение вещей, было, наверное, гораздо тривиальнее и заключалось в том, что семинар Лакана, сорбонские лекции Лагаша и Фавез–Бутонье, а также обаяние Дольто привлекали к себе большую часть студентов, которые, кстати, последовали за ними в «изгнание». Это самое изгнание имело благоприятное воздействие на создание стимулирующей дружественной атмосферы, которая обычно характеризует недавно созданные свободные товарищества. Доклад, сделанный Лаканом в Риме о «Функции и области применения слова и речи в психоанализе», служил компасом. Однако очень скоро успех Лакана стал затмевать его друзей, а потом и его учеников, которые выросли и стали беспокоиться о собственной персоне. Десять лет номадизма были достаточными для того, чтобы вновь появилось намерение вступить в Международную Психоаналитическую Ассоциацию. Переговоры, проводимые тремя учениками (В. Грановым, С. Леклэром и Ф. Перрье) привели к сделке: в обмен на отказ Лакана готовить психоаналитиков, они будут признаны Ассоциацией…

В 1964 году Лакан один создал Парижскую Фрейдовскую Школу. Лишь горстка друзей–неудачников и учеников–одиночек поддеражала его в этом начинании, которое благодаря его работе дало плодотворные результаты. При первых признаках болезни ее основателя его товарищи были, наверное, охвачены волнением, что привело Лакана к роспуску школы (1980). Целью Лакана было стремление дать психоанализу научный статус, который бы защитил его положения от ложных толкований чудотворцев разного толка и усилил интерес к нему западной мысли. Он вновь привел бы к Слову, которое было в начале и которое оказывается сегодня прочно забытым. Он также хотел положить конец этому вечному переосмысливанию, которым занимается каждое новое поколение, отвергая установленные ранее положения.

Но возможен ли вообще научный подход к психоанализу, который заключается в неизменном ответе реальности на попытки ее формализировать ? Можно ли просчитать ответы, которые даст субъект и которые теория игр строит в рамках гипотетических наук ? Ответ—«да», если допустить, что существует клиника различных типов истерии, которая предлагает перечень различных видов неприятия субъектом формального порядка, который вызывает у него чувство неудовлетворения.

В этом заложен замысел пересмотра статуса субъекта таким, каким он был определен в христианском гуманизме. Сводится ли этот пересмотр к умерщвлению, как это происходит в буддизме? Конечно же нет, раз цель лечения заключается в доступе к неуловимости, свойственной речи, пусть и не принимая во внимание скрытые желания, способные сковывать эту свободу. Тем не менее, позже Лакан откажется от надежды придать психоанализу научный статус (что объясняет анонимный характер статей в «Scilicet» по примеру книг Бурбаки), хотя он не даст никаких объяснений, кроме нескольких высказываний, от которых он ранее отказался, как, например: «Я хочу лишь узнать больше о моем бессознании…»

Всему этому можно однако найти объяснение, если признать, что между догматизмом и скептицизмом у науки нет другого выбора, как стремление подчинить себе реальность (и освободиться от кастрации). К тому же существование различных подходов способствует приятию неизвестного (отказ от истины в пользу оперативности), что свидетельствует о том, что психоаналитический подход имеет право на жизнь. Именно поэтому содержание реального, символического и воображаемого (Р.С.В.) теперь рассматривается не в связи с симптомом, являющимся защитой от реального, как его традиционно рассматривала наука, а в связи с совсем иной, физико–математической областью боромеевского узла. Три его окружности связаны между собой таким образом, что разрыв одной из них влечет за собой разрыв всех остальных. Точно также, три категории (Р.С.В.) связаны между собой не четвертым (симптоматическим) кольцом, а благодаря боромеевской особенности сцепления колец (см. Фигуры 1 и 2). Является ли кастрация или то, что вызывает сексуальное удовлетворение или неудовлетворенность в цивилизации, структурной или культурной по своей природе ? Является ли Эдипов комплекс необходимым или случайным ? Вот к чему приводят размышления относительно возможности создать узел из 3 или 4 кругов. В последнем случае Эдипова окружность определяется через сцепление с окружностью симптома. Однако двигательная афазия, вызывающая трудности у Лакана, положила конец этим размышлениям.

Рисунок 1.Боромеевский узел состоит из 3 колец. Его особенность состоит в том, что разрыв одной окружности освобождает все остальные.

На рисунке мы видим каким образом связаны реальное, символическое и воображаемое и какова природа этих окружностей.

Символы:

В: воображаемое

Р: реальное

С: символическое

НД: наслаждение другого

А: объект, причина наслаждения

ФН: фаллическое наслаждение

Рисунок 2. Узел, состоящий из четырех колец. В этой (неборомеевской) фигуре пересекаются окружности, представляющее Реальное, Символическое и Воображаемое.
Они также связаны четвертым кольцом, изображающим симптом или Имя–Отца.

Кто бы ни был его собеседником, Лакан всегда испытывал к нему истинный интерес и симпатию. Иначе и быть не могло, ведь их связывало нечто вроде «речебытия», то есть того, что ставит вопрос бытия, потому что обладает речью. В ответ на такое отношение Лакан рассчитывал на интеллектуальную честность, состоящую в том, чтобы откровенно признать и заявить о своей неправоте. Несмотря на разочарования, которые он испытал в отношениях со своими учителями, отрекшимися от него, с друзьями, столь часто обходившими его молчанием (где, например, цитировали его Якобсон или Леви–Страус?), с учениками, предавшими его, он всегда был готов вложить как можно больше и ни к кому не относился с опаской или недоверием. И тем не менее он не был святым. Если желание есть сущность человека, как писал Спиноза, Лакан никогда не боялся идти до конца в своих заблуждениях, увлекая за собой в тупик тех, кто встречался на его пути. И очень немногие из них нашли путеводную нить из этого лабиринта, так как ее попросту нет. А если они жалуются теперь на свои прошлые увлечения, так это очень распространенное явление в наше время, когда охота на ведьм по–прежнему остается актуальной.

Нужно также добавить несколько слов о стиле Лакана, который многие считают туманным. Однажды кто–то заметит, что в действительности речь идет о превосходном классическом стиле, строгом и без излишеств: может быть именно поэтому он и кажется таким недоступным. Что же касается игры слов, которая характеризует его манеру изложения, то она лишь продолжает реторическую традицию, идущую от отцов церкви, которые знали о великой силе слова и использовали ее.

Проведя в одиночестве конец августа, Лакан умер 9 сентября 1981 года. О похоронах не было объявлено, так что большинство из его близких учеников не смогли сказать последние слова благодарности своему учителю.

Шарль Мельман.

Перевод с французского Ольги Анукиной.